«… и в мой жестокий век восславил я свободу…» тема вольности в произведениях А. С. Пушкина

Два года спустя после появления на свет оды «Вольность» поэт создает другое стихотворение, подымающее вторую, основную и столь

«… и в мой жестокий век восславил я свободу…» тема вольности в произведениях А. С. Пушкина

Реферат

Литература

Другие рефераты по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
ли и люди и печать?

Нет, нет? Оно прошло, губительное время,

Когда невежества несла Россия бремя…

Так утверждает Пушкин тождественность рабство и невежество.

Год 1823 был временем торжество реакции. Это выразил Пушкин в стихотворном наброске:

Кто, волны, вас остановил?

Кто оковал ваш бег могучий,

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?

С эти изменением обстановки Пушкин связывает и собственное состояние души:

Чей жезл волшебный поразил

Во мне надежду, скорбь и радость

И душу бурную и младость

Дремотой лени усыпил?

Пушкин выражает страстное желание вырваться из этого оцепенения, призывая политические грозы:

Взыграйте, ветры, взройте воды,

Разрушьте гибельный оплот.

Где ты, гроза, символ свободы?

Промчись поверх невольных вод.

Однако надежд на революционное движение не было. В России грубо и решительно боролись с передовыми течениями русской мысли исполнители воли Александра Аракчеев и Магницкий. В Испании по поручению Священного союза (после Венского конгресса) французскими войсками было разгромлено конституционное правительство, восстановлен абсолютизм Фердинанда, революционный вождь Риего был схвачен и казнен. Король отрекся от всех своих конституционных присяг. Вообще годы южной ссылки Пушкина (1820-1824) характеризуются обострением борьбы прогрессивных и реакционных сил.

Правительство Александра 1 решительно вступило на путь уже ничем не прикрытой реакции. Характерной чертой этих лет является борьба с просвещением. Были разгромлены Казанский и Петербургский университеты. Многие профессора были уволены, некоторые курсы уничтожены.

С глубокой и мучительной горечью Пушкин убеждается, что его самозабвенная пропаганда вольности не дает тех быстрых результатов не только в борьбе с самовластьем, но и с общественной косностью, с неподвижностью народа, - тех зрелых плодов, которых он так ждал, так жаждал:

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

………………………………….

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич,

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Пылкие мечты молодости о близкой свободе, о крушении самовластия, о том, что вот-вот «взойдет она, звезда пленительного счастья», - все это отступило перед суровой явью. Что за страшная в самом деле вещь наша российская действительность, где «народ, подвластный страху, не смеет шепотом шептать!». Имеется ли такая сила, которая бы покончила с тиранством? Где она?! Если и подымется чья-то голова с криком протеста, то вот уже для нее и тираспольская крепость. Тайному обществу, если оно существует, не уготована ли такая же судьба? А Европа? Вот и рождаются под пером поэта самые мрачные, надрывные, почти кощунственные в своем отчаянии строки «Сеятеля». Да, для решительных действий еще слишком рано. Время свободы еще не настало.»Необъятная сила правительства» еще слишком могучая крепость, чтобы взять ее штурмом. Да и народ к этому не готов, не поддержит. Не пойдет на штурм. Не напрасны ли будут жертвы?…

Знал ли Пушкин о том, что многие его знакомые по южной ссылке Орлов, В.Ф. Раевский. Охотников, Пущин, Давыдов, Пестель, Якушкин все члены тайного общества? К началу 1821 года он еще этого не знал. Во всяком случае, не знал, наверное, мог только догадываться.

Да, помимо всего прочего, принять в такой ситуации реакции и допросов Пушкина в тайное общество было бы по меньшей мере безрассудством. Но самому Пушкину, которому было в эту пору недостаточно являться главой интеллектуальной оппозиции, который порывался к свершению высокого гражданского подвига, от этого не было легче. Он и теперь действовал, и даже энергичнее и резче («Кинжал») для общей цели, но по-прежнему действовал в одиночку. Этим объясняется во многом шумное и вызывающее поведение томившегося в ссылке, которой, как он более стал понимать, не предвиделось конца (ему даже отказали в полагающейся по службе отпуске для поездки в Петербург повидаться с родными), «беса арабского», как каламбурно называли его близкие друзья, молва, о котором тут же доходила до обеих столиц, передаваясь из уст в уста. «Пушкин в Бессарабии и творит там, что творил всегда: прелестные стихи, и глупости, и непростительные безумства», - писал 28 ноября директор Лицея Энгельгардт своему бывшему воспитаннику и близкому лицейскому другу поэта князю А.М. Горчакову.

«Кинжал» не против правительства написан», - подсказывал Пушкин Жуковскому, имея в виду данное им Карамзину при объезде в ссылку обещание «не писать ничего противу правительства». Формально это было так, но по существу в обстановке тех лет воспевание «тайного стража свободы, карающего кинжала», скованного «для рук бессмертной Немезиды», от которого «злодею» тирану нигде, даже в семье родной нет спасенья (здесь, как и в «Вольности», это прочитывалось как прямой намек на причастность Александра I к убийству отца), делало стихотворение самым мятежным и зажигательных из всех вольных стихов Пушкина. Говоря о пушкинских «летучих стихотворениях, которые в списках обошли всю Россию», и, называя, как наиболее яркий пример, «Оду к кинжалу», Адам Мицкевич имел основание сказать: «Чтобы отважиться написать нечто подобное в России, нужно больше смелости, нежели для того, чтобы поднять мятеж в Париже или в Лондоне». И для того времени он был прав. Недаром в кругах Южного тайного общества пушкинский «Кинжал» давали читать и заучивать наизусть тем, кого готовили к совершению террористического акта против царя. Недаром, по велению Николая I, он (стих) был густо «замаран» в следственном деле декабристов, куда он был вписан со слов одного из них.

Итак, мы видим, что на юге Пушкин постоянно находился в сфере влияния Южного общества и был близок со многими его членами. Здесь же он завязал длительную переписку с Рылеевым и Бестужевым, в дальнейшем заметными деятелями Северного общества. Переписку с ними Пушкин не прерывал до самых событий 14 декабря. Ссылку свою Пушкин проводил в накаленной атмосфере. В его стихотворениях, написанных в ссылке звучит совершенная уверенность в близости революционного переворота в России.

Но о возвращении из ссылки, чего Пушкин так настойчиво и тщетно добивался, не могло быть и речи. А.Н. Тургеневу, к которому он неоднократно обращался с просьбой о помощи, удалось устроить перевод поэта из окончательного опостылевшего Кишинева под начало назначенного новороссийским генерал-губернатором и, вместо Инзова, наместником Бессарабии князя М.С. Воронцова, на что, конечно, было дано согласие свыше: оставлять его в Кишиневе, в котором действовало так и не раскрытая тайная организация, представлялось опаснее. «Меценат, климат, море и исторические воспоминания все есть за талантом дело не станет», - писал Тургенев Вяземскому. Но оба недостаточно представляли себе и личность англоманствующего вельможи и одного из богатейших людей в России Воронцова, и особенно, натуру Пушкина. Поначалу слывший либералом, близкий к первым преддекабристским организациям, Воронцов в период восторжествовавшей реакции довольно быстро «перестроился». Вот характерная деталь. При получении известий о казни Риего за обедом у царя он поспешил поздравить с этим главу Священного союза, прибавив, что одним мерзавцем стало меньше.

«Льстецы, льстецы! Старайтесь сохранить и подлости осанку благородства», - отзовется на это позднее Пушкин («Сказали раз царю, что наконец…», 1824). Как и следовало ожидать, отношения Пушкина с Воронцовым не сложились. Поэт сыпал острыми словами и эпиграммами, одна из которых получила сразу же широчайшее распространение и дошла, очевидно, до адресата:

Полу милорд, полу купец,

Полу мудрец, полу невежда,

Полу подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Перед нами одна из самых хлещущих пушкинских эпиграмм. Каждая строка ее публичная пощечина. И вместе с тем, в этом четверостишии со свойственной Пушкину проницательностью вскрыта и выставлена напоказ исчерпывающая социальная, интеллектуальная, эпическая суть того «единства противоположностей», которое представляла собой весьма характерная для эпохи фигура Воронцова, ставшего при всех этих своих качествах и даже, точнее, именно в силу их, крупным военным и государственным деятелем, но в отношении Пушкина действительно проявившего себя подлецом полным. Решив, по наветам Воронцова и нескольким атеическим строкам перехваченного пушкинского письма, устранить его «опасное» влияние на общество, в особенности на молодежь, царь заслал поэта в Михайловское под двойной надзор местных и церковных властей.

Ссылка Пушкина в Михайловское совпала со временем наиболее полного торжества реакции во всем мире. В Европе были удушены революционные движения. Всеобщая нищета наконец-то обратила на себя внимание вечно путешествующего императора, и в 1825 году были изданы распоряжения по борьбе с нищенством на больших дорогах, конечно, не затрагивавшие основные причины нищеты. Более всего уделял внимания Александр своим военным поселениям, находившимся под управлением Аракчеева. Александр думал, что военные поселения явятся достаточным резервом, чтобы избежать рекрутских наборов. Но расчет оказался неверен, в 1824 году пришлось сделать два рекрутских набора. Все это не вносило успокоения в умы крестьян. Прочие сословия, вплоть до дворянства, тоже имели основания для недовольства.

Новый 1825 год, ознаменован в творчестве Пушкина созданием ряда к

Похожие работы

<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>