«...Припомнить всю жестокую, милую жизнь...» (о Н. Гумилеве)

Редкой выразительности достигает Гумилев соединением несоединимых элементов. Лес в одноименном лирическом произведении неповторимо причудлив. В нем живут великаны, карлики и

«...Припомнить всю жестокую, милую жизнь...» (о Н. Гумилеве)

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
quot; "герои героев": "сверкая доспехами", они подымают "меч к великим войнам" во имя "божественной любви". Мужественная интонация, волевое начало становятся доминирующими. Вот оно - отличие Н. Гумилева от его старших современников: К. Бальмонта, А. Белого, А. Блока (Брюсов считал, что именно им подражал Гумилев). Название "Путь конквистадоров" оттеняло новизну избранной позиции. Идеалы утверждались в "битве", огневой, даже кровавой.

Чем владел и с кем сражался лирический герой Гумилева? Владел многим: "Жаркое сердце поэта Блещет, как звонкая сталь". Перед жаждущим взором нет преград: "Мне все открыто в этом мире - И ночи тень, и солнца свет..." Невозможно не вспомнить опыт самого Брюсова, которого признавал своим учителем Гумилев. Но у младшего сложились другие представления о деянии. Гумилев не столько чувствовал себя первооткрывателем Прекрасного, сколько стремился приблизить возможную гармонию. На этом пути фантазия подсказала образы богов, королей, царей и пророков - символы отнюдь не власти над людьми, а противоположения их слабости.

Он как гроза, он гордо губит

В палящем зареве мечты,

За то, что он безмерно любит

Безумно-белые цветы."Путь конквистадоров" состоит из разделов, озаглавленных "Мечи и поцелуи", "Высоты и бездны". Сущее сложно, противоречиво. И произведения густо "населены" трудно совместимыми образами. Гордый король и бродячий певец с "песней больной". "Дева солнца" и суровый, гневный царь. Юная дриада, "дитя греха и наслаждений", и "печальная жена". Но все по-разному контрастные и фантасмагоричные картины овеяны одной мечтой: "узнать сон вселенной", увидеть "лучи жизни обновленной", выйти "за пределы наших знаний". В любом состоянии проявлена цельность мироощущения. Даже когда сомнения теснят мужественную душу, раздается призыв к полному самоотречению:

Жертвой будь голубой, предрассветной...

В темных безднах беззвучно сгори...

...И ты будешь Звездою Обетной,

Возвещающей близость зари.Страстная притяженность к грядущим зорям тесно связала "Путь конквистадоров" с поэзией начала XX в. В ней, однако, Гумилев проложил свое русло. Незадолго перед смертью он писал о балладах английского поэта Роберта Саути: "Это мир творческой фантазии, мир предчувствий, страхов, загадок, о котором лирический герой говорит с тревогой"9. Нечто подобное, хотя с иными акцентами, создал Гумилев в начале своих творческих поисков. Многие стихотворения напоминали романтическую балладу с ее причудливыми персонажами, прихотливым сюжетом, взволнованным лирическим подтекстом.

Сборник своих юношеских стихов Гумилев не переиздавал, считая его несовершенным. Однако выраженные в нем духовные запросы получили дальнейшее развитие. Это особенно чувствуется во второй книге - "Романтические цветы" (1908), при всем ее коренном отличии от первой. В период, их разделявший, Гумилев окончил Царскосельскую гимназию, 1907-1908 гг. прожил во Франции, где опубликовал "Романтические цветы", из Парижа совершил путешествие в Африку.

Новые впечатления отлились в особую образную систему. Пережитое вызвало к жизни другие эмоции. Тем не менее и здесь читается жажда предельно сильных и прекрасных чувств: "Ты среди кровавого тумана К небесам прорезывала путь"; "...пред ним неслась, белее пены, Его великая любовь".

Но теперь желанное видится лишь в грезах, видениях. Однако не зря Гумилев сказал: "Сам мечту свою создам". И создал ее, обратившись к обычным, земным явлениям. О своей способности заглянуть за черту обыденного говорит поэт:

Сады моей души всегда узорны,

В них ветры так свежи и тиховейны,

В них золотой песок и мрамор черный,

Глубокие, прозрачные бассейны.

Я не смотрю на мир бегущих линий,

Мои мечты лишь вечному покорны.

Пускай сирокко бесится в пустыне,

Сады моей души всегда узорны.Нет, Гумилев не был равнодушен к "миру бегущих линий". Но конкретное преображал своей мечтой иль болью - угадывал "дальним зрением". Сборник волнует грустными авторскими ощущениями непрочности высоких порывов, призрачности счастья в скучной жизни - и одновременно стремлением к Прекрасному.

В год выхода "Романтических цветов" Гумилев писал: "Любовь, в самом общем смысле слова, есть связь отдельного, и у Верхарна совершенно отсутствует чувство этой связи"10. В "Романтических цветах" драма неразделенной либо неверной любви дана расширительно, как знак разобщения, отчуждения людей друг от друга. Поэтому горечь обманутого лирического героя приобретает особую значимость. А вечная тема - новые грани. Как тут не вспомнить соответствующие мотивы в "Городе" А. Блока, "Пепле" А. Белого? Однако Гумилев нашел совершенно отличные от них средства поэтического обобщения.

Большинство стихотворений обладают спокойной интонацией. Мы слышим рассказ, диалог. Но необычный, часто парадоксальный образный строй сообщает редкую внутреннюю напряженность. В неповторимом облике "оживляет" поэт легендарные мотивы, творит фантастические превращения. Обычно принято ссылаться на экзотику (географическую, историческую) как определяющую феномен Гумилева. Конечно, многое почерпнуто, скажем, из впечатлений об Африке. Тем не менее обращение к ней все-таки вторично. Оно только способствует воссозданию экстатических духовных состояний, как бы требующих небывалых зримых соответствий. Колоритные фигуры древности, Востока предстают в своем неожиданном облике. И это завораживает.

Памятная "пленительная и преступная царица Нила" вдруг "овеществляется" в зловещей, кровожадной "гиене". Во взоре неверной возлюбленной улавливается... утонувший корабль, "голубая гробница" предшествующей жертвы (не о царице ли Тамаре речь в "Корабле"?). "Ужас" воплощен в Страшном существе: "Я встретил голову гиены на стройных девичьих плечах". С неменьшей зрелищностью и эмоциональностью запечатлены светлые явления - "много чудесного видит земля". Достаточно представить удивительного "изысканного жирафа" - и скучная вера "только в дождь" рассеивается: "взоры в розовых туманах мысль далеко уведут".

Брюсов воспринял лирику "Романтических цветов" как "объективную", где "больше дано глазу, чем слуху", а внутренние переживания притуплены11. Вряд ли можно с этим согласиться. "Объективизация" душевных порывов поэзии Гумилева настолько их сгущает, что об ослаблении впечатления говорить не приходится. К тому же опасно было оспаривать развивающиеся творческие принципы художника. Можно наблюдать, как его дар сотворения "второй реальности" совершенствовался даже в процессе переиздания "Романтических цветов".

В ряде новых стихотворений (как, впрочем, во многих прежних) поэт не только "подчиняет" своему переживанию. Он доносит общее трагическое состояние мира. Ироничная "Неоромантическая сказка" опосредованно и остроумно передала угрожающие масштабы застоя: его с радостью принимает даже сказочное чудовище - людоед. "Игры" открыли в конкретной сцене кровавых развлечений сущность порочной "цивилизации", а в противовес ей - тайну природной гармонии. "Сонет" (вариант вступительного стихотворения к "Пути конквистадоров") с помощью ирреального образа выразил желание преодолеть ограниченность возможностей:

Пусть смерть приходит, я зову любую.

Я с нею буду драться до конца,

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду, голубую.Первые сборники Гумилева были встречены в печати критически. "Жемчуга" (1910) тоже не остались без такого внимания. С мягкой иронией Вяч. Иванов заметил, что автор сборника "в такой мере смешивает мечту и жизнь, что совершенное им одинокое путешествие за парой леопардовых шкур в Африку немногим отличается от задуманного - в Китай - с мэтром Рабле..."12 А Брюсов вообще отказал Гумилеву в связях с современностью13.

Гумилев находил одинаковую "нецеломудренность отношения" к художественному творчеству в двух тезисах: "Искусство для жизни" и "искусство для искусства". Но делал такой вывод: "Все же <...> в первом больше уважения к искусству и понимания его сущности". И далее подводил итог своим раздумьям: "...искусство, родившись от жизни, снова идет к ней, но не как грошовый поденщик, не как сварливый брюзга, а как равный к равному"14.

При всем максимализме этой точки зрения отказать ей в справедливости невозможно. В поэзии Гумилев следовал этому же принципу. Веянья внешнего мира он воспринимал сквозь "магический кристалл" внутреннего.

От прославления романтических идеалов поэт не случайно пришел к теме исканий, собственных и общечеловеческих. "Чувством пути" (определение Блока; здесь снова перекликнулись художники, хотя и разное ищущие) проникнут сборник "Жемчуга". Самое его название исходит от образа прекрасных стран: "Куда не ступала людская нога, Где в солнечных рощах живут великаны И светят в прозрачной воде жемчуга". Открытие ценностей оправдывает и одухотворяет жизнь. Символом этих ценностей и стали жемчуга. А символом поиска - путешествие. Так реагировал Гумилев на духовную атмосферу своего времени, когда определение новой позиции было главным для интеллигенции.

По-прежнему лирический герой поэта неиссякаемо мужествен. В пути: оголенный утес с драконом - "вздох его - огненный смерч". Но покоритель вершин не знает отступлений: "Лучше слепое Ничто, Чем золотое вчера.

Похожие работы

< 1 2 3 4 5 > >>