О смысле любви у Гоголя

Любовь занимает весьма заметное место в гоголевских произведениях. Вакула говорит Оксане в "Ночи перед Рождеством": "Что мне до матери? Ты

О смысле любви у Гоголя

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией

О смысле любви у Гоголя
(церковная и литературная традиции в "Старосветских помещиках")

Любовь занимает весьма заметное место в гоголевских произведениях. Вакула говорит Оксане в "Ночи перед Рождеством": "Что мне до матери? Ты у меня мать и отец и все, что ни есть дорогого на свете". Ему вторит Андрий в "Тарасе Бульбе", обращающийся к возлюбленной с такими же безоглядными словами: "А что мне отец, товарищи и отчизна?.. Отчизна моя - ты!.. И, все что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!". И, с другой стороны, нельзя не вспомнить знаменитый призыв из "Мертвых душ": "Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит". Неслучайно именно на эту гоголевскую формулу христианской любви ссылаетсяв своей беседе "О таинстве брака" митрополит Сурожский Антоний. О небесной любви рассуждает писатель в последней главе "Выбранных мест из переписки с друзьями" "Светлое воскресенье", а в другом знаменитом своем произведении "Размышлении о Божественной Литургии" провозглашает ту единственную любовь, которая помогает преодолевать "ненавистную рознь мира сего": "И если общество еще не совершенно распалось, если люди не дышат полною, непримиримою ненавистью между собою, то сокровенная причина тому есть Божественная Литургия, напоминающая человеку о святой, небесной любви к брату. А потому кто хочет укрепиться в любви, должен, сколько можно чаще, присутствовать, со страхом, верою и любовию, при Священной Трапезе Любви".
В "Старосветских помещиках" ("Миргород") речь идет о той вполне земной, и может быть даже приземленной, любви, которую герои этой повести - супруги, Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна Товстогубы, испытывают друг к другу.
Древние христианские писатели (Мефодий Патарский, Евсевий Кесарийский и др.) полагали, что почти все дохристианское человечество видело смысл, главную цель брака в потомстве. Можно вспомнить, например, такой древний институт как левират, существовавший у древних греков, индусов и евреев, суть которого состояла в том, что в случае бесплодия или даже смерти мужа древние законы рекомендовали отцу или брату бесплодного или покойного взять его жену и потомство от такого "брака" считалось потомством мужа. В определенном смысле подобная древняя точка зрения на детей как на цель брака повлияла и на христианских авторов, особенно на Западе. Ее, к примеру, защищал блаженный Августин, утверждавший, что причина брака есть рождение детей, а там, где нет детей, нет и брака. Фома Аквинат также полагал, что наиболее существенным элементом брака является потомство, все же остальное - производно и второстепенно. Учение о деторождении как главной цели брака было признано в католичестве официально (см., напр., Codex juris canonici, s. 1013).
Особенно впечатляющие примеры подобного отношения к браку можно найти у основателей протестантизма, уверенных в том, что слова "плодитесь и размножайтесь" (Быт 9.7) являются устанавливающей брак заповедью. Так, Карлштадт писал Лютеру: "Нечего попусту совеститься. Будем двоеженцами и троеженцами, будем иметь столько жен, сколько можем прокормить". Сам же Лютер советовал жене бесплодного мужа сойтись с его родственником или даже с посторонним человеком, а мужу слишком воздержанной жены - с другой женщиной или служанкой.
В восточной, святоотеческой традиции на первый план выступила идеальная, духовная сторона брака. Св. Иоанн Златоуст указывал: "Тот, кто не соединен узами брака, не представляет собой целого, а лишь половину. Мужчина и женщина не два человека, а один человек". "Свойство любви таково, что любящий и любимый составляют не двух разделенных, а одного какого-то человека". Эта точка зрения нашла отражение во многих канонических памятниках православной церкви, например, в Модестиновском определении брака, где говорится о браке как о полном и всестороннем союзе супругов, но вообще не упоминается о потомстве (см. подробнее: С.Троицкий. Христианская философия брака. Paris /б.г./).
Литература, по сути дела, прошла мимо изображения счастливой семейной жизни. А.П.Платонов заметил: "Образа семьянина, художественно равноценного Дон-Жуану, не существует в мировой литературе. Однако же образ семьянина более присущ и известен человечеству, чем образ Дон-Жуана". Это наблюдение можно распространить и на фольклор (ср. с традиционно лаконичной "послесвадебной" концовкой русских народных сказок: "Стали они (молодые) жить-поживать да добра наживать"). Весьма характерен пример со Львом Толстым. В конце 1850-х гг. писатель работал над романом, который так и назвал "Семейное счастье". Однако этой истории о далеко не простых и уж совсем не безмятежных отношениях внутри молодой семьи, когда героиня (от ее лица ведется повествование) испытывала к мужу не только любовь, но и ненависть, вряд ли подходило название, данное автором. Знаменательно, что сама героиня, определив прошедший период жизни как "роман с мужем" и заявив о "начале уже совершенно иначе счастливой жизни", рассказывать о ней не стала. Собственно, свой литературный и жизненный "семейный" опыт Толстой обобщил в знаменитой фразе, открывающей "Анну Каренину": "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему". Отсюда же, по существу, следовало, что литературный интерес может вызывать только оригинальность "несчастливой семьи", оставляя тривиальное семейное счастье скучной повседневности. Подтверждением такого умозаключения и служила почти вся история мировой литературы. Ведь она основывалась либо на "сказочной" схеме "любви до брака" (Гоголь) со счастливым "свадебным" финалом, либо - при изображении семейной жизни - на адюльтере, любовном треугольнике.
Редким примером изображения "сильной, продолжительной любви" (Гоголь), семейного счастья в мировой литературе является образ благочестивой фригийской четы Филемона и Бавкиды из "Метаморфоз" Овидия. Гостеприимные старики, в отличие от нерадушных соседей, приютили в своем бедном доме странствующих Юпитера с Меркурием. За это небожители наградили их (а соседей покарали потопом) долгой и счастливой семейной жизнью как ни в чем не нуждающихся жрецов храма Юпитера и смертью в один день, точнее, превращением в два зеленых древа, растущих от единого корня.
Некоторые эпизоды истории Филемона и Бавкиды, например их "преображение" из бедной и скромной четы в "изорванных одеждах" в жрецов великолепного храма, Гоголь мог с детства знать по "живым картинам", представлявшимся в соседних имениях в честь высоких гостей, о чем вспоминала в одном из своих писем М.И.Гоголь. Во всяком случае, описывая в "Старосветских помещиках" Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну, автор отметил: "Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Филемона и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме их". Современные исследователи усматривают целый ряд знаменательных перекличек между классическим образом идеальной семейной пары и героями гоголевской повести, свидетельствующих о живой, сохранившейся на века памяти идиллической традиции. Но во второй части "Фауста" Гете предложил совершенно иной, трагический вариант судьбы античных героев. Они появились на страницах этого произведения под собственными именами, остались столь же идилличными, благочестивыми и гостеприимными стариками, но стали смотрителями маяка и церкви при нем. Спасая странствующих по морским хлябям, Филемон и Бавкида и не думают, что колокольный звон раздражает Фауста, охваченного преобразовательной лихорадкой и мечтающего переселить стариков, завладеть их землей и выстроить там каланчу с бельведером. Мефистофель, разделяя ненависть своего патрона к колокольному звону и выполняя приказ о выселении, сжигает лачугу с ее обитателями, убивает и гостя - странника, прибывшего к старикам с благодарностью за спасение. Так приносится строительная жертва во имя осуществления утопии Фауста. По мнению некоторых исследователей, рассказывая историю Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, Гоголь мог учитывать и интерпретацию судьбы Филемона и Бавкиды автором "Фауста" (отсюда появление в повести наследника-реформатора и т.д.), во всяком случае, очевидна актуализация этого образа в европейской литературной традиции, прямо предшествующей созданию "Старосветских помещиков".
История замысла повести, вероятно, прямо связана с одним из главных сюжетов переписки Гоголя и его друга А.С.Данилевского в течение почти всего 1832 г.: обсуждением поэтической и прозаической стороны женского идеала, любви до и после брака и т.д. "Прекрасна, пламенна, томительна и ничем не изъяснима любовь до брака, - пишет Гоголь в одном из писем, - но тот только показал одну попытку к любви, кто любил до брака. Эта любовь не полна; она только начало, мгновенный, но зато сильный и свирепый энтузиазм, потрясающий надолго весь организм человека". Идеальная "любовь до брака" ни в коем случае не отвергается: она должна присутствовать в жизни, облагораживать ее, составлять ее поэзию, что подтверждается творческой практикой, например, романтиков (отчасти и самого Гоголя в "Вечерах на хуторе близ Диканьки"). Но она явно ограниченна (в первую очередь, во временном плане): "страстная", "томительная" "любовь до брака", как правило, не имеет продолжения ("она только начало, мгновенный < … > энтузиазм") - романтический культ неразделенной любви его просто не предуcматривает, при благоприятном стечении обстоятельств, конечно, возможен счастливый финал любовной страсти, но это именно и всего лишь финал (свадьба) без какого-либо движения вперед. В

Похожие работы

1 2 3 > >>