Московские страницы в лирике А. Ахматовой и О.Мандельштама

Вот она - Москва Мандельштама: кошмарная Лубянка, зловещий годуновский Кремль, "иудины окна" дома на Тверском ("Массолит"), откуда 16 марта 1938

Московские страницы в лирике А. Ахматовой и О.Мандельштама

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
исо-годуновским” подтекстом, образами Третьего Рима и мятежа;
  • Стихи 20-х начала 30-х годов с мотивом одиночества и вины перед “четвертым сословием”, симпатией и тяготением к городской анонимности, “воробьиности”, при крепнущем понимании “китайско-буддийской” застойности советской столицы;
  • Во второй половине 30-х годов в стихах Мандельштама пытается сложиться новый образ образ советской державной Москвы, столицы сталинской империи.
  • Чтобы понять, как именно менялось отношение Мандельштама к Москве, и что повлияло на эти изменения в сознании поэта, попробуем проанализировать каждый из этих периодов.

     

     

     

    Мандельштам и Цветаева впервые встретились летом 1915 года в Коктебеле. В начале 1916-го знакомство это возобновилось в дни приезда Цветаевой в Петербург, точнее, именно тогда состоялось настоящее знакомство, возникла потребность общения, настолько сильная, что Мандельштам последовал за Цветаевой в Москву и затем на протяжении полугода несколько раз приезжал в старую столицу. Это была пора волнения, влюбленности, взаимного восхищения … В эти «чудесные дни с февраля по июнь 1916 года» Цветаева «Мандельштаму дарила Москву».

     

    В разноголосице девического хора

    Все церкви нежные поют на голос свой,

    И в дугах каменных Успенского собора

    Мне брови судятся, высокие, дугой.

     

    И с укрепленного архангелами вала

    Я город озирал на чудной высоте.

    В стенах Акрополя печаль меня снедала

    По русском имени и русской красоте.

     

    Не диво ль дивное, что вертогард нам снится,

    Где глуби в горячей синеве,

    Что православные крюки поет черница:

    Успенье нежное Флоренция в Москве.

     

    И пятиглавые московские соборы

    С их итальянскою и русскою душой

    Напоминают мне явление Авроры,

    Но с русским именем и в шубке меховой.

     

    Так Цветаева «заставила» О.Э. впервые заговорить о Москве. Возвышенные чувства поэта нашли свое отражение в каждой строчке этого стихотворения. В нем четыре строфы, и каждую замыкает строка с намеком на женского адресата. Прочитаем подряд эти композиционно значимые, конструктивно и эмоционально выделенные строчки и постараемся найти в них что-нибудь узнаваемо цветаевское:

     

    1.... И в дугах каменных Успенского собора
    Мне брови чудятся, высокие, дугой.
    2. В стенах Акрополя печаль меня снедала
    По русском имени и русской красоте.
    3. ... Что православные крюки поет черница:
    Успенье нежное Флоренция в Москве.
    4. И пятиглавые московские соборы
    С их итальянскою и русскою душой
    Напоминают мне явление Авроры,
    Но с русским именем и в шубке меховой.

     

    Согласимся, «русское имя» и «русская красота» слишком общее, вполне неиндивидуальное место, чтобы в них узналась именно Марина Цветаева. «Шубка меховая» и «высокие брови, дугой» (к тому же подсказанные каменными дугами арок то есть пустых глазниц) настолько внешние и вещные признаки, настолько безразличные и к глазам, полукружьем бровей осененным, и к сердцу, из тесноты груди и шубки рвущемуся, что если такое ее присутствие и задумывалось как комплимент или признание в любви конкретной женщине, то женщина эта, и тем более женщина-поэт (с именем, кстати, морским, отнюдь не каменным и не русским), женщина-поэт, сказавшая о «презрении к платью плоти временному» (что уж говорить о платье куда более съемном и временном шубке меховой), с полным основанием могла ощутить взгляд Мандельштама как холодное скольжение по достопримечательностям столицы, в вереницу которых включена и она наперекор всей ее природе обезличенная и обескровленная. В строчке «Успенье нежное Флореция в Москве» Флоренция есть этимологически точный перевод фамилии Цветаевой.

    Что касается города, то Мандельштам восхищается архитектурой столицы. Видимо достаточно тонкое, можно даже сказать щепетильное отношение поэта к религии (в особенности к православной), сыграло не малую роль в написании этих строк. Он поражен этой красотой и величавостью русских храмов и церквей. Поэт восхваляет русские традиции, русскую культуру. Однако восхищенное принятие кремлевских храмов... соединено у Мандельштама с грустной нотой. Поэт поднимается на Боровицкий холм, он смотрит на город “с укрепленного архангелами вала” Архангельский и Благовещенский соборы, фланкирующие вход на Соборную площадь, стоят неподалеку от крутого ската холма, высоко поднимающегося в этом месте над кремлевской стеной и Москвой-рекой, и душу его томит печаль. То, что можно в стихах “расшифровать”, становится многосмысленным и ощутимым, для того, чтобы еще сильнее почувствовать никакими словами не называемую “печаль... по русском имени и русской красоте”.

    В следующем стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой….», датированном тем же 1916 годом, отношение поэта к Москве координально меняется. Уже в первых строчках просвечивается его недоверие к городу, легкая небрежность. Он называет Москву огромной … Не странно ли, что поэт, только что “принимавший в подарок” Москву от Марины Цветаевой, создавший беспримерной красоты стихи о кремлевских соборах, где русская и православная лексика столпились тесней, чем церкви на Соборной площади Кремля (слово “русский” употреблено четырежды в шестнадцати строках), не странно ли, что он вдруг пугается и пишет стихотворение, в котором отождествляет себя с самозванцем?

     

    А в Угличе играют дети в бабки

    И пахнет хлеб, оставленный в печи.

    По улицам везут меня без шапки,

    И теплятся в часовне три свечи.

     

    Скорее всего это связано какими-то переживаниями в душе поэта. Причиной этому служат сложные отношения притяжения-отталкивания, связывающие Мандельштама с родительским наследием. Еврейская тема один из чувствительнейших нервов поэзии Мандельштама. Порой эта тема звучит явно, но чаще (как в этом стихотворении) под сурдинку, причудливо смешиваясь с другими темами. Отчетливо видна связь с темой Лжедмитрия, еврейства и самозванства. Москва уже принимает свое историческое значение. Мандельштам вспоминает XVII век, век смуты. Именно таким предстает перед нами город: мятеж, казни, кровь, грязь…

    В апреле 1916 Мандельштам пишет еще одно стихотворение, посвященное Москве:

     

    О, этот воздух, смутой пьяный,

    На черной площади Кремля

    Качают шаткий «мир» смутьяны,

    Тревожно пахнут тополя.

     

    Соборов восковые лики,

    Колоколов дремучий лес,

    Как бы разбойник безъязыкий

    В стропилах каменных исчез.

     

    А в запечатанных соборах,

    Где и прохладно, и темно,

    Как в нежных глиняных амфорах,

    Играет русское вино.

     

    Успенский, дивно округленный,

    Весь удивленье райских дуг,

    И Благовещенский, зеленый,

    И, мнится, заворкует вдруг.

     

    Архангельский и Воскресенья

    Просвечивают, как ладонь, -

    Повсюду скрытое горенье,

    В кувшинах спрятанный огонь …

     

    Здесь снова появляется образ мятежной Москвы XVII века. В первых двух четверостишиях Мандельштам отрицает город, видна его негативная оценка.: воздух пьяный, черная площадь, тополя, восковые лики, дремучий лес… Зато в следующих трех строфах, поэт как бы в противовес этой грязи ставит святость. Он вновь восхищен русской традицией, русской церковью. Перед нами возникают дивные соборы: Успенский, Благовещенский, Архангельский и Воскресенья. Несмотря на всю чернь, грязь, хаос, на фоне этого мятежного города, возникает некий ареал святости, «луч света в темном царстве». Видимо православная религия для него действительно была чем-то единственно положительным во всем этом отрицании.

    В стихотворении «Когда в теплой ночи замирает …» Мандельштам полностью отрицает Москву. Он не находит в ней ничего святого. Это мрачный город. Это мертвый город, из него давно ушла жизнь.

     

    Когда в теплой ночи замирает

    Лихорадочный форум Москвы

    И театров широкие зевы

    Возвращают толпу площадям, -

     

    Протекает по улицам пышным

    Оживленье ночных похорон;

    Льются мрачно-веселые толпы

    Их каких-то божественных недр.

     

    Это солнце ночное хоронит

    Возбужденная играми чернь,

    Возвращаясь с полночного пира

    Под глухие удары копыт.

     

    И как новый встает Геркуланум,

    Спящий город в сияньи луны,

    И убогого рынка лачуги,

    И могучий дорический ствол!

     

    Создается образ вульгарной, пошлой Москвы. Зевы театров, оживленье ночных похорон, возбужденная играми чернь таким представляет себе поэт город с его жителями. Каждая строчка этого стихотворения наполнена грязью, безысходностью. Москва ассоциируется с гордыней, в ней не осталось ничего святого. Это погибший город.

    Замыкает эту группу московских стихов стихотворение «Все чуждо нам в столице непотребной…». Уже из первых строчек видно, что для поэта-петербуржца этот город навсегда останется чужим. Он снова ругает город, снова возникает образ «разбойного Кремля», «торг на Сухаревке хлебной»… Все это точно подчер

    Похожие работы

    < 1 2 3 4 5 6 > >>