"Творимая легенда" Ф. Сологуба в критических отзывах начала ХХ века

Творчество этого писателя может, как и слова юродивых, казаться смешным, нелепым, несерьезным (Редько, Игнатов и др.) или страшным, философским (Иванов-Разумник,

"Творимая легенда" Ф. Сологуба в критических отзывах начала ХХ века

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
алось обнаружить главное - нарочито амбивалентную форму "поведения" автора, когда сосредоточенная серьезность, озабоченность "перебиваются" игровой легкостью, сопряженной с веселостью и смехом. Так вели себя юродивые в Древней Руси.

Творчество этого писателя может, как и слова юродивых, казаться смешным, нелепым, несерьезным (Редько, Игнатов и др.) или страшным, философским (Иванов-Разумник, Шестов, Белый и др.), но оно чуждается ярлыков. Между тем один из них ("больной роман") как демонстрация своего негативного отношения сразу приклеен критикой "Творимой легенде". "После "Навьих чар", - безапелляционно заявлял Измайлов, - положительно нельзя сомневаться в болезненном надломе таланта автора" [ 11. С.316] . "Я давно жду появления в русской литературе, - признавался критик, - серьезной работы врача-психиатра, который бы взглянул на многие наши литературные явления последних лет не с точки зрения человеческого вырождения, как это делал Макс Нордау, но с простой точки зрения врача, изучающего неврастеников. "Навьи чары" - типичнейшее явление этой категории. Эта развинченность воображения, эта капризная смесь реального с чистой фантастикой, эти невольные там и здесь проявления не совсем здорового эротического чувства, этот, наконец, разбросанный и нервный лапидарный стиль, напоминающий небрежный черновик или заметки записной книжки, - все это несомненно симптомы больного века" [ 11. С.316] . Один из "знатоков" российской истории и по совместительству ценитель сологубовского творчества "интерпретировал" его как "кликушество" [ 26. С.279] . Интересно, что когда критика начала века пыталась осмыслить "уродливость" и странность героев Ремизова ("Часы") в рамках известных идеологических и художественных моделей, то она отмечала в его произведениях влияние Ф.Достоевского и Ф.Сологуба (видимо, как родоначальников "больной" прозы) [ 25] . А эксцентричность внешней манеры изображения Ремизова тоже определялось словом "юродство". "Зачем юродствовать, отчего не говорить человеческим языком?" - вопрошал критик Гершензон, выражая, очевидно, чувство большинства читателей Сологуба и Ремизова [ 7. С.770] . Собственную неспособность оценить оригинальность новой работы Ф.Сологуба, нестандартность предлагаемой им модели мира критика поспешила завуалировать обвинениями писателя не только в безумии, но и в патологических наклонностях: "В последнем своем романе "Навьи чары" г-н Сологуб пошел еще дальше и, подражая психопату-мистику Гюисмансу, ударился в чистейшее чертобесие. Герой его романа, бывший доцент Триродов, не только имеет довольно двусмысленное отношение к садизму, мазохизму, не только занимается блудом с рыжеволосой учительницей, к которой он совершенно холоден, но практикует форменную магию..." [ 27. С.89] .Критик не стал ограничивать себя обязательствами соблюдения такта в отношении книги и автора. Рецензенты марксистского толка, недовольные самим способом подачи Сологубом политической темы, вообще были особенно резки в оценке романа. "...Критика до сих пор по существу не выступила против этой уродливости в литературе и не указала на внутреннюю связь между эротическим помешательством и мистическим чертобесием и наконец, - самое главное, - что г-н Сологуб позволил себе связать все эти мистико-эротические мерзости со святым для нас именем социал-демократии", - возмущался Ю.Стеклов [ 27. С.90] . Удивительно, что одни клеймили писателя за упрощенное или оскорбительное воссоздание окружающей действительности периода первой русской революции, а другие упрекали его в отсутствии в "Творимой легенде" легенды как таковой. "В чем заключается "творимая легенда"? Чем проявляются "навьи чары"? Для чего вообще нагромождены эти исключимости, представлено несуразное месиво из наивных "заинтриговывающих" таинственностей?" - не понимал один из критиков [ 18. С.223] . "Содержание, казалось бы, довольно примитивное и ничего, напоминающего собою легенды, не дает", - констатировал другой и советовал: "Если бы Сологуб взял какую-то таинственную жизнь вне времени и пространства и украсил бы своей фантазией, то читатель мог попытаться в этом разобраться" [ 23. С.119] .

Лейтмотивом уже первых критических отзывов на "Творимую легенду", по признанию Х.Барана, стали вопросы композиции текста. Вот выдержки из рецензий на первую и третью части произведения: "...Попытка соединить, по-видимому, несоединимое - отклик на злобу дня с самым откровенным фантазированием... Ни один из старых романистов не рисковал на такое сочетание реальной, прямо "газетной", хроникерской правды с цветами фантазии и уклонами мистики" [ 11. С.309] ; "Необузданная игра фантазии рядом с картинами и образами реальной жизни" [ 17. С.75] . Будучи в принципе не против самого художественного приема, "сплетающего фантастику с реализмом в один непрерывающийся клубок" [ 17. С.75] , критики педалировали мысль о "дисгармонизме", печатью которого, по их мнению, отмечен стиль сологубовского произведения. По мысли В.Кранихфельда, этим приемом часто пользовался Салтыков-Щедрин и "достигал при этом изумительных эффектов", Сологуб же "превратил его в свою специальность" [ 17. С.75] , и ему перестали удаваться по-настоящему талантливые вещи. Другой критик утверждал, что у Сологуба в "Творимой легенде" "в соединении реализма с вымыслом отсутствует главное и необходимое условие - разумность такого соединения" [ 23. С.119] . Главный упрек состоял в том, что Сологуб не только сплетал реальность и фантастику в "один непрерывающийся клубок", но специально разделял. Как заметил один из исследователей третьей части романа, "действительность и легенда у Сологуба не проникают друг в друга, а лишь перемежаются" [ 3. С.353] . Семантическая и композиционная неоднородность текста объяснялись неумелостью автора ("Все эти неряшливо нагроможденные друг на друга куски, даже не склеенные и не сшитые, - из которых состряпана вторая часть "Навьих чар"..." [ 16. С.51-52] ) или объяснялись задачами словесного эпатажа: "Пестрота почти намеренная. Почти явные анахронизмы. Намеренное смешение тонов и стилей. Намеренная эксцентричность языка..." [ 10. С.3] . Какими бы сравнениями и метафорами ни была награждена "бессвязность" сологубовского произведения ("...не роман, а груда отдельных глав и заметок..." [ 3. С.261] ; "...словно в кинематографе, мелькают перед нами картинки, не имеющие никакой связи между собой..." [ 23. С.118] ; "...прием Сологубова письма - телеграммочки" [ 3. С.261] ), важно отметить сам факт обнаружения этой особенности построения романа Сологуба современниками писателя.

В отличие от своих оппонентов, критики, более благосклонно отнесшиеся к новому роману художника, оказались менее внимательными к мысли творца и более эмоциональными, чем того требовало дело анализа. "Интересна "Творимая легенда", первая часть романа Федора Сологуба "Навьи чары". Это еще начало... И действительно, из грубой и бедной обыденной жизни, с обычными переживаниями - создается вдохновенная поэтическая творимая легенда", - утверждал ценитель творчества Сологуба из "Одесских новостей" и тут же, освобождая себя от каких-либо попыток критического проникновения в художественный мир романа, подчеркивал: "... я делюсь только с читателем тем радостным чувством, которое охватывает при чтении этой вдохновенной, пламенной книги..." [ 19. С.8] . Венчает это исполненное восхищения произведение Незнакомца (таков псевдоним критика) достойная метафора: "Эта книга - медаль. Да, медаль, на одной стороне которой:

Величие таланта.

А на другой:

- Откровение духа и бессмертие поэта!" [ 19. С.8] .

Такая комплиментарность и вытекающая из нее инерция некритичности, заниженность анализа, думается, не могли разрушить стену непонимания между Сологубом и его публикой. И в откликах доброжелателей от критики часто фигурирует прилагательное "странный" (это наиболее любимый критиками эпитет-орнанс "Творимой легенды", самое частотное слово в рецензиях и эссе), которое так или иначе заставляет воспринимать роман как нечто чужеродное ("стороннее"). Скупые замечания, окутанные флером околичностей ("О "Творимой легенде" Федора Сологуба удобнее будет сказать, когда будет закончен весь роман..." [ 1. С.190] ), снабженные "смягчающими" фразами типа: "уместнее будет судить, когда в законченных линиях поднимется все его странное строение" [ 1. С.190] - или: "...у него есть про запас кое-что получше..." [ 21. С.60] , - отзывы не могли помочь писателю обрести своего читателя. Сологуб ждал похвалы от рецензентов и делил своих критиков на "умных" и "дураков" в зависимости от того, соглашаются ли они с ним или нет [ 20] , но, движимые желанием защитить писателя от нападок нечестивых критиков, доброжелательные критики вовсе не упрочивали контакта "массового читателя" с "трудным" творчеством Сологуба.

Парадоксальная ситуация создалась и вокруг третьей части романа: художник предлагал публике как будто бы то, что, по мысли автора, было адекватным ее ожиданию, но в ответ получал только глухое непонимание и молчание. Измайлов заметил, что "Сологуб был готов понять удивление читателя, но отказывается понять его раздражение" [ 14. С.3] . Ценителям художественного слова не так просто было угодить: "...Ожидали вкусить нечто необычное... - расстраивался критик после выхода "Королевы Ортруды", - а вкусили нечто обычное" [ 24. С.140] . Вызвала недовольство критики и четвертая

Похожие работы

< 1 2 3 >