Марк Александрович Алданов

Славу Алданову принесли повести и романы, в которых автор на материале далекого и недавнего прошлого воплощает свою историософскую концепцию, вступая

Марк Александрович Алданов

Информация

Литература

Другие материалы по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
менно будет возвращаться к истокам катастрофы, пережитой его поколением: в цикле романов «Ключ», «Бегство», «Пещера», «Начало конца» (1928-1940), в романах « Истоки» (1943-1946), «Самоубийство» (1956-1957). Тетралогия «Мыслитель» стала первой попыткой понять современность через историю.

Исследуя «родословную» Октября, писатель отступает в прошлое более чем на столетие. Он обращается к эпохе конца XVIII - начала XIX веков, развивающейся под знаком Французской революции. В первом романе повествование отнесено к 1793-1794 годам, в последнем речь идет о событиях, предшествовавших восстанию декабристов - о создании в России тайных обществ. Интерес к эпохе, из которой, по мнению автора, «пошло почти все, занимающее людей нашего времени»[8], позволил ему не только увидеть корни революционных событий XX века, но и поставить вопрос о типологической близости сопоставляемых явлений, заострить внимание читателя на тех чертах революций прошлого, которые имеют свойство повторяться в новых условиях. В предисловии к роману «Чертов мост» М. Алданов писал: «Некоторые страницы исторического романа могут показаться отзвуков недавних событий. Но писатель не несет ответственности за повторения и длинноты истории» (1, 320). (Выделено мной - Т. Д.).

Тщательно изучая документы изображаемой эпохи, Алданов не стремится к беллетризации исторических фактов, к воссозданию хроники времени. Ему важно передать нравственно-психологическую атмосферу эпохи, поставить на материале прошлого вопросы, не потерявшие актуальности для современности. В постижении внутренних коллизий революционной эпохи писатель опирается на свой собственный опыт и - шире - опыт своего поколения. Созданию тетралогии «Мыслитель», как уже отмечалось, предшествовала попытка публицистического осмысления современности. В книге «Армагеддон» (1918) катастрофический характер реальной истории прочитывается писателем через призму Апокалипсиса. М.Алданов пользуется «готовым» языком эпохи, в создании которого принимали участие В.Соловьев, Д.Мережковский, Н.Бердяев, А.Блок, А.Белый. Однако образы Апокалипсиса, проецируемые автором на современность, лишены религиозного наполнения. Говоря на «языке» Откровения, М.Алданов, в отличие от своих предшественников, чающих преображения истории в результате апокалиптической катастрофы, использует лишь метафорический потенциал сакральных образов.

Автор «Армагеддона» делает акцент на мотивах гибели, утраты современным человечеством осмысленного бытия. Не случайно центральным образом «Армагеддона» является Дракон, пожирающий Младенца, а не Жена, рождающая в муках Спасителя человечества (один из ведущих образов-лейтмотивов трилогии Д.Мережковского «Царство Зверя» - 1908-1918).

В тетралогии «Мыслитель» писатель полемизирует с одной из наиболее притягательных для интеллигенции «серебряного века» идей - рождения нового из хаоса, отказывая революционной стихии в творческой преобразующей энергии. Центральный тезис, варьирующийся в тетралогии разными героями и наиболее афористично выраженный философствующим персонажем Пьером Ламором: «Революция творить не может. Единственная ее заслуга: после нее все приходится строить заново. А иногда, далеко, впрочем, не всегда новое выходит лучше старого <…> Но эту заслугу французская революция всецело разделяет с лиссабонским землетрясением» (1, 228). Характерно, что опровержение «мистики революции» ведется на языке символов, выработанных в творчестве предшественников. Образы стихии, гибельно-неотвратимой, но очистительно-возрождающей - неотъемлемая часть художественно-философского мышления Д.Мережковского, А.Блока, А.Белого и др. Передоверенные Пьеру Ламору звучат мысли о том, что революция является результатом взрыва низменных страстей: тщеславия, жестокости, зависти; она несет хаос, разрушение; террор - ее естественное проявление. Убежденность французских вождей в бескровности революции подвергается ироническому переосмыслению. При этом автор будит воспоминания своих современников об аналогичных утверждениях большевиков.

Революционеры предстают в тетралогии «Мыслитель» как обыкновенные политики, борющиеся за власть. Так, Робеспьер в романе «Девятое Термидора» - диктатор, изучивший хитрости политической интриги, чтобы бороться с врагами - бывшими своими единомышленниками и друзьями.

Но исторические романы писателя не становятся памфлетом на революцию: в них представлены различные точки зрения на события. В тетралогии «Мыслитель» подготавливаются будущие темы романов «Ключ», «Истоки», «Самоубийство», в том числе тема всеобщей виновности в революции. В романе «Истоки» художник обнаруживает причину кровавости революции в России в том ожесточении, с которым противостояли друг другу народовольцы и самодержавие в 80-х годах XIX века. В романе «Самоубийство» в прямом авторском повествовании утверждается мысль об участии всех европейских политиков в подталкивании Европы к войне и тем самым к революции: «Все они бессознательно направляли Европу к самоубийству и к торжеству коммунизма - тоже, конечно, не вечному, но оказавшемуся уже очень, очень долгим» (6, 85).

Многие высказывания героев и автора строятся по закону парадокса. При этом некоторые из них звучат как предупреждение. Опираясь на опыт французской революции, М. Алданов делает своего рода прогноз тех явлений, которые еще только предстояло пережить советской России. В уста Пьера Ламора вложено размышление о демократии как далекой наследнице революции: «В революционное время шансы демократии ничтожны: она далекая наследница революций - не любимая дочь, а неведомая правнучка» (I, 400). В романе «Девятое Термидора» присутствует тема террора против «своих», который ждет Россию в 1930-е годы: «Лучшие из революционеров сами себя переживут, а худшие останутся безнаказанными при всяком строе <…> » (I, 193). Одним из ключевых является раздумье о нравственных последствиях революции для последующих поколений. Пьер Ламор обращается к историческому прецеденту - результатам инквизиционного террора: «Инквизиционный террор сломил душу и разум человечества <…> Одно поколение уничтожается террористами, следующее - они уже воспитывают. И дело строится иногда довольно прочно … » (I, 398).

В романе «Девятое Термидора» автор передоверяет одному из героев мысль об опасности того культа разрушения и насилия, который творит в мире французская революция: «Тот ореол, который может создаться вокруг Французской революции, гораздо опаснее для человечества, чем она сама: революция кончится, ореол останется. И, видит Бог, как ни отвратительны сами по себе Марат и Робеспьер, их подражатели в потомстве будут неизмеримо хуже <…> » (I, 149).

Одна из граней алдановского понятия иронии истории - отсутствие нравственного критерия в приговоре, который выносит суд истории. В памяти человечества остаются великие полководцы и революционеры, то есть люди, по вине которых проливается кровь. Причем, по мнению художника, из-за последних проливается не меньше, а больше крови, чем из-за первых.

Писатель пристально вглядывается в тип личности революционера. В тетралогии «Мыслитель» - это Робеспьер, в «Истоках» - Бакунин, в «Самоубийстве» - Ленин. Черта, роднящая всех, - отсутствие моральных границ, готовность ради поставленной цели использовать любые средства. В романе «Девятое Термидора» М. Алданов прибегает к форме «самораскрытия» героя через несобственно-прямую речь. Герой «проговаривается», не подозревая об этом: «Всеми силами, всеми способами боролся он с врагами; значительную часть их сумел отправить на эшафот. Но обнаруживались новые и новые <…> Иногда приходилось, как ни больно, целиком выдумывать то, что они, адвокаты, в былое время называли составом преступления <…> Необходимость заставила его, Робеспьера, изучить в совершенстве ремесло интриги, запугивания, обманов, подвохов. Но что такое условные средства в сравнении с целью, бесконечно великой, бесконечно прекрасной?… Еще несколько сот, несколько тысяч раз упадет тяжелый нож палача - и Франции, Европе, человечеству откроется новая эра» (I, 245).

Писатель не ограничивается констатацией моральной небезупречности известных политических деятелей, он акцентирует внимание читателей на относительности суда истории, на проблематичности посмертной славы. Автор неизменно внимателен к финалам биографий великих людей. В тетралогии «Мыслитель» он заостряет свою мысль, демонстрируя неэстетичность смерти, утверждая равенство всех перед бездной небытия. Всесильная Екатерина II умирает одна, в уборной, а ее придворные, прощаясь с императрицей, заняты мыслями об устройстве своих дел. Павел 1 был задушен шарфом своими подданными. Особую роль в идейно-художественной структуре тетралогии играют две смерти: Робеспьера в первом романе и Наполеона в последнем.

Смерть Робеспьера передается через ее осмысление Юлием Штаалем, молодым человеком, не лишенным честолюбивых планов. В начале он становится свидетелем сцены в Конвенте - политической смерти диктатора: «То, что он увидел внизу, осталось навсегда в воспоминаниях Штааля травлей дикого зверя. Робеспьер отчаянно кричал, обращаясь к правой стороне зала. Лицо его было совершенно неузнаваемо: как будто лопнула та пружина, которая растягивала куски картона на костяном остове головы, и эти куски теперь корчились и ходили в разные стороны <…> Вокруг Робеспьера с трех сторон, но на довольно почтительном расстоянии от него, какие-то люди, охотники, как показалось Штаалю, ревели что-то с перекошенными от ярости лицами» (I, 287-288). А в ф

Похожие работы

<< < 1 2 3 4 5 > >>