Л. Шестов и В. Набоков: возможные сближения (на примере романа «Лолита»)

Шестовская трактовка сюжета грехопадения коренным образом отличается от трактовки Гегеля. Так, например, если последний заявляет, что «в божественной истории нет

Л. Шестов и В. Набоков: возможные сближения (на примере романа «Лолита»)

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией

Л. Шестов и В. Набоков: возможные сближения (на примере романа «Лолита»).

А. С. Артамонова, СПбГУ

В статье предпринята попытка сопоставить творчество В. Набокова с философией Л. Шестова и проследить, как одна из центральных тем философии Льва Шестова сюжет грехопадения - трансформируется в романе «Лолита».

На присутствие в «Лолите» сюжета грехопадения, а точнее, образов Адама и Евы, указывали многие исследователи и комментаторы творчества Набокова1, но достаточно полного освещения эта тема в литературоведческих изысканиях не получила. Следует, однако, особо выделить две работы, затрагивающих именно этот аспект романа, в которых данная тема удостоилась не краткого упоминания, но легла в основу авторской концептуальной интерпретации книги.

В первую очередь речь идет о монографии Б. В. Аверина2. Автор доказывает, что весь текст романа строится по принципам поэтики «непрямого высказывания» (так в свое время определил Л. Шестов манеру и стиль С. Кьеркегора). Только такое «непрямое говорение» позволяет герою разомкнуть круг Необходимости, тогда как «прямое высказывание лишь с необходимостью подтвердило бы неотменяемый роковой приговор природы, вынесенный с той же принудительной необходимостью»3. Собственно, по Шестову, необходимость и явилась следствием первородного греха. К тому же необходимость, отождествляемая с естественными законами бытия, была возведена в ранг последней истины, превращаясь тем самым в «законы долженствования, совокупность которых составляет мораль. Так человек утратил свободу. Ему осталась только свобода выбора между добром и злом, связанная с вечным страхом либо совершить неправильный выбор, либо оказаться недостаточно сильным и мужественным для того, чтобы осуществить правильный. Произошло соединение жизни и мышления: законы мышления стали законами жизни. Мышление же приняло форму прямого высказывания»4. И в этом случае форма «непрямого высказывания» оказывается единственно возможной формой, компенсирующей, хоть и частично, утраченную по грехопадении человеческую свободу.

В конечном итоге, автор делает вывод, что своей исповеди Гумберт приближается «к видениям рая до грехопадения и после грехопадения, к образам Лилит, Адама и Евы»5.

Вторая работа, нас интересующая, - это книга Е. Курганова «"Лолита" и "Ада"». Курганов так же рассматривает тему Адама и Евы как сюжетообразующую. В своей монографии автор исследует ветхозаветные подтексты двух набоковских романов и приходит к выводу, что «в основе "Лолиты" и "Ады" лежат два совершенно определенных ветхозаветных апокрифа - о Лилит, девочке-демоне, первой жене Адама, и об ангелах, проклятых Богом и превращенных в демонов»6. Мы не останавливаемся на данной книге подробно, поскольку Курганова интересует собственно не сам сюжет грехопадения и, соответственно, центральные его фигуры - Адам и Ева, а тема Лилит.

Очевидно, таким образом, что в современном литературоведении делаются попытки связать набоковский роман с библейским сюжетом. Но здесь возникает вопрос: почему столь откровенно звучащая, так последовательно проводимая писателем через всю ткань повествования тема грехопадения не обратила на себя более пристального внимания? Возможно, все дело в том, что для Набокова обращение к библейским сюжетам было не характерно. Может быть, только в ранних рассказах «Рождество» (1925), «Пасхальный дождь» (1925) и рассказе 1937 года «Озеро, облако, башня» можно обнаружить специфическую трактовку христианского мифа, где сакральный сюжет берет на себя функцию организации смысла.

Так, например, понятия Рождества и Пасхи используются в этих рассказах как культурные пространства, содержание которых получило уже нарицательный характер: Рождество, первоначально как рождение Иисуса Христа, теперь связывается не с физическим рождением человека, а с рождением души; Пасха, или Воскресение, осознается как преображение личности, часто - обретение нового смысла бытия и открытия вечности. Именно на Пасху Жозефина Львовна - героиня рассказа «Пасхальный дождь» - возвращается в Петербург, и совершенно не важно, что попадает она в то далекое русское прошлое, так ею любимое, но уже невозможное, лишь в бреду. Произошло воскресение прошлого, прошлое сомкнулось с настоящим.

Действие «Рождества», как и «Пасхального дождя», происходит накануне праздника. Главной темой рассказа становится открытие вечности. И хотя понятие вечной жизни появляется не с рождением Христа, а с Его воскресением, события происходят в рождественскую ночь, а не в пасхальную. Ясно, что оба понятия, и Рождество, и Пасха, друг от друга практически неотделимы (в Пасху смерть была побеждена, и души обрели вечную жизнь; в Рождество Христос становится сыном человеческим для того, чтобы «обожить Адама», то есть человек стал подобным Богу в Его бессмертии). Но все-таки у Набокова наблюдается некоторое смещение смыслов. Возможно, это связано с тем, что Набоков, принадлежа православной ветви христианства, где Пасха - смыслообразующий центр человека, воспитывался в английской традиции, а это неизбежно связывалось с протестантизмом, где главное событие - Рождество. Очевидно, что и в этом рассказе представлено не каноническое понимание Рождества, но, скорее, использовано само понятие для того, чтобы на фоне канона показать вариант разыгрывания человеческой судьбы.

Тема рассказа «Озеро, облако, башня» - противопоставление личности толпе, главный герой - очередная жертва пошлости. А так как герой уподобляется Христу, то, вероятно, что и Христос в свое время стал жертвой именно пошлости. Таким образом, религиозные мотивы используются в творчестве Набокова не как канонические образы, но происходит их творческое осмысление и авторская интерпретация.

Важно отметить, что вся лирика Набокова до 1925 года пронизана религиозными образами. Тайна, так старательно скрываемая Набоковым всю его жизнь и обычно именуемая «потусторонностью», в этот период творчества писателя может быть обозначена вполне конкретно: сознание присутствия в мире божественного начала. Безусловно, такое переживание жизни определило все дальнейшее творчество Набокова. Мир абсолютно всех его произведений представлен как бесконечный, божественный и чудесный. И даже в тех из них, где, казалось бы, действительность показана как образчик пошлости, несправедливости и жестокости (в «Приглашении на казнь», «Под знаком незаконнорожденных» или, например, в «Аде»), все-таки остается ощущение красоты этого мира.

Разница лишь в том, что то, что впоследствии Набоков был «сказать не вправе», здесь, в ранних его стихах, названо7.

Повторяй мне, душа, /.../

что во всех и во всем

тихий Бог, тайный Бог

неизменно живет;

что весенний цветок,

ветерок, небосвод,

нежных тучек кайма

и скала, и поток,

и, душа, ты сама -

все - одно и все - Бог! Примеры можно множить и множить: Боже! Воистину мир Твой чудесен! Молча, собрав полевую росу, сердце мое, сердце, полное песен, не расплескав, до Тебя донесу.. .9

Или:

Шла мимо Жизнь; но ни лохмотий,

ни ран ее, ни пыльных ног

не видел я... Как бы в дремоте,

как бы сквозь душу звездной ночи, -

одно я только видеть мог:

ее ликующие очи

и губы, шепчущие: Бог!10

Заметим также, что в эмиграции в творчестве Набокова появляется тема утраченного рая. Но пока она трактуется как потеря родного дома:

Я тоже изгнан был из рая

лесов родимых и полей...п

Что случилось после 1925 года с Набоковым, почему так сразу и практически навсегда из его творчества ушли не только упоминание о Боге, но и вообще религиозные мотивы, остается только догадываться (хотя ощущение их присутствия где-то в подтексте произведения остается на протяжении всего творчества писателя)12. Подчеркнем, что уход Набокова от религиозной тематики ни в коем случае не должен восприниматься как утрата всякого интереса к этой проблеме, она остается основной темой его творчества. Здесь, на наш взгляд, речь идет о разграничении религии и религиозности13. Набоков уходит от религии, то есть от застывших догматов, от их внешнего проявления, но не от их сущности.

Так или иначе, «Лолита» оказалась одной из последних книг писателя, в которых религиозная проблематика присутствует не только на уровне подтекста, но находит и словесное выражение. Здесь, как и в ранних своих стихах, Набоков вводит тему утраченного рая. Но только теперь из поэтического тропа этот сюжет превращается в философскую проблему.

Прежде чем перейти непосредственно к «Лолите», мы бы хотели остановиться вот на каком моменте: в англоязычном романе Набокова «Бледный огонь» (1961) между героями - поэтом Джоном Шейдом и комментатором его поэмы Чарльзом Кинботом -происходит крайне важный диалог (комментарий к строке 549), в котором сосредоточены нервные узлы всего творчества писателя. И в этом разговоре сюжет грехопадения занимает существенное место. Несмотря на то, что предметом нашего анализа является «Лолита», мы не можем исключить упомянутый диалог из поля зрения. Тем более что Гумберт Гумберт - во многом предшественник Кинбота14, а интересы и ценности Шейда близки самому Набокову.

В центре диалога стоит как раз проблема религиозного сознания: как понимает религиозность, или потусторонность, что в данном контексте одно и то же, Кинбот, и что думает по этому поводу Шейд. Сразу отметим предельную краткость и максимальную осторожность в высказываниях Шейда, так свойственную самому Набокову в этих вопросах, и, напротив, чрезмерную многословность Кинбота, во многом поданную с авторской иронией. Обозначим точку зрения одного и другого

Похожие работы

1 2 3 4 > >>