"Повесть о новгородском клобуке"

Напротив, Краткая редакция "Повести" в содержательном отношении более лапидарна. В ней нет содержащегося в Распространенной редакции рассказа о предыстории белого

"Повесть о новгородском клобуке"

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
дских владык на ношение белого клобука. А последние, в свою очередь, могли возникнуть в связи с поставлением на новгородскую кафедру в марте 1526 г. архимандрита Макария, любимца великого князя Василия Ивановича, который, отправляя своего избранника в Новгород, отдал ему всю владычную казну, (видимо, и белый клобук новгородского владыки). Согласно свидетельству Сигизмунда Герберштейна, Макарий, будучи новгородским владыкой, действительно носил белый клобук. Возможно, в связи с этим и был поднят вопрос об особом достоинстве новгородского архиепископа, и возможно, вышеприведенный пассаж митрополичьего летописца о белых клобуках есть как раз реплика на претензии новгородцев.

Показателен еще один любопытный летописный факт. В "Новгородской второй летописи" в связи со смертью игумена Троицкого "Клобского" монастыря Феодосия в 1424 г. сообщается: "Клобук белой дал патриарх иерусалимский владыки Василию, а патриарху дал папа Римский; и с тех мест клабук белой в Новегороде". Кажется, будто нет никакой связи между известием о смерти игумена и известием о происхождении головного убора архиепископа Василия. Но, во-первых, очевидно, что летописец ассоциировал название предмета: "клобук", "клабук" (ударение, вероятно, на втором слоге, так что в первом - безударном - слоге в обоих вариантах звучала одинаковая гласная [klЩbuk]) с названием монастыря: "Клобский" (тогда как большинство древнерусских фиксаций - "Клопский"). Во-вторых, игумен Феодосий, оказывается, два года управлял новгородской епархией, но так и не получил архиерейской хиротонии и был изгнан новгородцами назад в свой монастырь. Так что у него имелись права на белый клобук. Соответственно, и упоминание о последнем по случаю смерти этого несостоявшегося владыки было вполне логичным для летописца.

Однако данное упоминание интересно еще тем, что, по всей вероятности, отражает знакомство летописца с преданием о белом клобуке. Даже его ошибочное утверждение, что Василий получил клобук от иерусалимского патриарха, представляется, скорее, неуклюжей попыткой исправить известие "Повести", нежели индексом незнакомства летописца с последней. Ведь Василий действительно был связан с Иерусалимом как паломник, о чем сам же писал в своем "Послании о рае". Кроме того, у летописца наблюдается вполне аналогичная "Повести" логика поэтапного попадания белого клобука в Новгород из Рима. Отсюда возникает основание для обозначения еще одной хронологической вехи в литературной истории памятника. Дело в том, что "Новгородская вторая летопись" была составлена в последней трети XVI в., рассказ в ней доведен до 1572 г. Значит, к середине 70-х годов XVI столетия ее текст уже мог появиться. Следовательно, к этому времени существовала и "Повесть", коль скоро она стала известна летописцу.

Итак, приведенные косвенные данные вполне позволяют предположить, что Краткая редакция "Повести" как литературная версия устного новгородского предания была создана в промежутке времени между серединой 20-х годов и серединой 70-х годов XVI в.

Однако еще один косвенный факт позволяет конкретнее говорить о времени ее возникновения. Дело в том, что текст Краткой редакции "Повести" читается в ряде сборников: Уваровском-1868 (1622 г.), Погодинском-1558 (середины XVII в.) и др., русский раздел которых составляют следующие произведения: 1) "Сказание о… явлении Спасова образа… царю Мануилу Греческому"; 2) "Сказание о… Софеи, еже есть Премудрость Божия"; 3) "…О храме… Богородица, в нем же родися от Иаокима и Анны"; 4) "Сказание о чюдесех… Богородицы… образа Одегитрия… на Тифине…" (редакция Е); 5) "Сказание о иконе… Богородицы Одигитрия"; 6) "Сказание, како и отколе бысть архангельское пение, сиречь демественнаго предания"; 7) "Повесть… о иконе… Богородицы, како прииде из Иверскаго царства во Святую гору…"; 8) "Чюдо… Богородицы о Ватопедском монастыри…"; 9) "Чюдо… Богородицы о граде Муроме и о епископе его, како прииде на Рязань"; 10) "Сказание о иконе… Богородицы Оковецкия"; 11) "Сказание… о соборе на Матфея на Башкина"; 12) "Изложение соборнаго деяния на дьяка… Висковатаго".

Как легко увидеть, названные тексты отличает тематическая общность, в частности, общность по темам: "чудесные знамения и явления", "чудесное перенесение святыни", "восприятие Русью святынь христианского Востока и Запада", "происхождение святыни и ее связь с обрядовой традицией". Кроме того, все они, созданы или переработаны в середине XVI в., все они идейно-содержательно связаны с событиями 50-60 годов XVI в. и все они, вероятно, появились в рамках собирательно-обобщающей деятельности книжников из круга митрополита Московского Макария. Наконец, нельзя не отметить новгородской - содержательно и генетически - привязанности некоторых из указанных статей ("Сказание о Спасовом образе"; "Сказание о Софии"; "Сказание об Одигитрии Тихвинской" и собственно "Повесть о белом клобуке"). Другими словами, все они, включая и Краткую редакцию "Повести о белом клобуке", так или иначе отражают обстоятельства русской жизни и духовные интересы русского общества именно середины XVI в.

По этому поводу уместно напомнить известные обстоятельства. После московского пожара 1547 г. царь Иван IV собрал в столице мастеров для реставрационных работ. В их числе оказались новгородцы, трудившиеся над восстановлением росписей и икон в Благовещенском соборе и Золотой палате Кремля и написавшие в итоге целый ряд композиций библейской тематики и символико-аллегорического или богословско-дидактического содержания. Причем среди последних были композиции, отражающие догматическое учение церкви о троичности Бога: традиционная "Троица ветхозаветная" и сравнительно новые "Троица новозаветная" и "Отечество". На церковном соборе 1553-54 гг. по поводу этих и прочих символических композиций разгорелся спор. Так, дьяк Иван Висковатый попытался доказать, что иконы подобного рода недопустимы в силу принципиальной неизобразимости Бога. В споре принял участие лично митрополит Макарий и сумел переубедить дьяка, так что последнему пришлось принести письменное покаяние. Между прочим, означенный спор возник в контексте и как продолжение куда более острого соборного разбирательства и строгого приговора, во-первых, относительно протестанских взглядов Матвея Башкина и старца Артемия, а во-вторых, по поводу вовсе нехристианского учения старца Феодосия Косого. В этой связи исключительно важно отметить: оба варианта религиозного мудрования исходили из антитринитарных богословских посылок. Таким образом, собор 1553-54 гг. в определенном смысле выступил в защиту догмата о божественной Троице и правомерности символического богословствования на этот предмет. Как известно, прямым литературным откликом на решения собора о новых ересях была мистико-символическая и натур-богословская трилогия Ермолая-Еразма "О святей, и единосущней, и животворящей, и нераздельной Троице", в которой на основе большого числа примеров утверждалось, что бесконечное многообразие троичных комплексов физического мира природы отражает онтологическую троичность Бога. Кстати, тема Троицы несколько раз затрагивалась также и на "Стоглавом" соборе 1551 г.

В свете сказанного особенно значимым представляется то, что автор Краткой редакции "Повести о белом клобуке" в отличие от автора Распространенной редакции детально описывает, как выглядел или как был устроен дарованный императором Константином папе Сильвестру клобук: это было "одеяние бело тричастно". Но еще любопытнее то, что означенная триадологема ("тричастно") оказывается вмонтированной в комплекс триадичных синтаксических конструкций, характеризующих отношение императора к папе: "[I](1) И не вменяше его человека суща, (2) и неослабно зря на лице его, (3) и чтя его яко Бога. [II](1) И много блгодарения возда ему на церковныи чин, (2) а самому святейшему папе на служение от своих царьских величеств многая книги устроив, (3) и венец царьский восхоте положити на главу его. Папа же сего не восхоте. Царь же Константин, радостию и любовию побежаем, вместо сего сотвори ему одеяние бело тричастно, еже есть клобук, [I](1) и устрои его чюдно, (2) и своима рукама возложи на главу блаженному папе, (3) и рече: „Тако ти достоит быти светлy якоже и солнцу посреде всея твари, о пресвятый отче, учителю мой!" [II](1) Силивестр же со многим благоговеиньством в клобуке оном поклонися царю, (2) и сняв со главы своея, (3) и любезно целовав со всеми святители. [III](1) И испроси у царя блюдо злато, (2) и положи его на нем, (3) и постави в церкви святых апостол на престоле…". Подобное сочетание образной детали с конгениальной ей литературной формой, как известно, было не только традиционным стилистическим приемом, но и способом иносказания, долженствовавшим направить мысль читателя по определенному руслу. То, что автор Краткой редакции "Повести" использовал данный прием сознательно, доказывается еще одним аналогичным по иносказательному значению пассажем. Рассказав о явлении константинопольскому патриарху ангела, он опять-таки вводит в свой текст отсутствующую в пространной редакции деталь, причем подав ее в соответствующей форме троекратного лексического и синтаксического повтора: "(1) И в третий день пpиидоша посланнии от папы к патриарху, носяще с собою ковчежец с честию утворен и печатленен, (2) и даша его патриарху, (3) и грамоты посланные от папы даша патриярху". Кстати сказать, в рассматриваемой редакции историю Сильвестрова головного убора сопровождают, в отличие от распространенного варианта "Повести", лишь три чуда профетического характера: ангел Господень, как бы курирующий судьбу

Похожие работы

< 1 2 3 >