"Очистительное воздействие" (катарсис) малых прозаических жанров современной русской литературы

В пятом разделе («Катарсис в рассказе Виктора Пелевина «Вести из Непала») анализу подвергается проза Пелевина. Анализируя с точки зрения катарсических

"Очистительное воздействие" (катарсис) малых прозаических жанров современной русской литературы

Информация

Литература

Другие материалы по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
литературы всех пятерых называют то представителями «деревенской» прозы, то «нравственниками» (А. Солженицын). Писатели этого направления становятся продолжателями традиций классической русской литературы. Используя классические приемы реализма и не меняя его эстетических стратегий и установок, «нравственники» переносят акценты на жизнь обыкновенного человека, отказываются от вымышленных сюжетов, считая, что жизненная основа их прозы изначально отвергает игровые установки в восприятии произведений. «Нравственников» объединяет чувство глубокой ответственности за происходящее с миром и человеком, следование традициям классической русской литературы XIX века и, соответственно, похожее отношение к концепции очищения, аналогичные литературные техники его достижения.

В первом разделе («Катарсис в рассказе Виктора Астафьева «Индия») делается подробный анализ рассказа с целью обнаружить, какие «очистительные схемы» использует автор, какие из видов катарсического воздействия на реципиента преобладают. Методы очищения в рассказе Виктора Астафьева «Индия» - классические. Используя традиционную аристотелевскую схему «очищения посредством страха и сострадания», Астафьев как представитель классического реализма и к тому же прозаик, а не драматург-трагик, переставляет акценты, практически избавляя читателя от страха и останавливаясь на сострадании к главной героине рассказа. Таким образом, Астафьев практически создает такую формулу катарсиса: «очищения посредством сострадания», - что очень близко к христианской парадигме катарсиса. Изначально «очищение» (в аристотелевском понимании, до всех интерпретаций) присутствовало только в трагедии. Одна из характерных черт трагедии - смерть героя или героев, поэтому «убивая» в рассказе «Индия» главную героиню, писатель приближает рассказ по степени накала, да и по технике катарсиса, к античным трагедиям. Представители «реалистического направления» литературы, в том числе и Астафьев, одной из важнейшей целей своего творчества считают дидактику. Поэтому можно говорить еще и о познавательном катарсисе - читатель очищается, узнавая через тексты Астафьева, что же такое хорошо и что такое плохо, но здесь нас ждет неожиданный ход: «очищая» таким образом читателя, очищается и писатель, который считает, что своим творением привнес в мир частицу «разумного, доброго, вечного». Можно говорить о феномене обратной катарсической связи.

Во втором разделе («Катарсис в рассказе Валентина Распутина «Женский разговор») аналогичному анализу подвергается рассказ Валентина Распутина. Основой очищения в произведении Распутина становится очищение религиозное (автор и не скрывает своего отношения к Церкви и православию), в то же время он использует в своем рассказе прием противопоставления, но это противостояние не формы и содержания, как у Выготского, а содержания и содержания. Во внутритекстовом пространстве противопоставляются два мира, два подхода к жизни, два времени, классическое противопоставление деревенщиков «город (плохо)-деревня (хорошо)» трансформируется в «девушка-бабушка» с четко обозначенными моральными оценками. Но в отличие от противопоставленности формы и содержания, противопоставленность однопарадигмовых, но разнозаряженных элементов текста не дает «эмоциональной разрядки», которая возникает при «взаимосгорании противоположно направленных аффектов». Это текстовое противостояние и должно породить нравственное очищение - выбор между добром и злом. Перед таким выбором оказывается и юная героиня Вика, и читатель. Сделать выбор в этом рассказе и для Вики, и для реципиента оказывается легко, потому что «добро» и «зло» лежат на поверхности, вот они, нужно только стать на правильную сторону. Видя в чертах девочки-героини типическое, любой читатель соотносит с собой и как под микроскопом видит в неосознанных прегрешениях Вики свои собственные грехи. Читатель вместе с Викой совершает путь к первому этапу религиозного катарсиса - покаянию, обнаружению собственного несовершенства перед лицом гармонии мира, природы, народной мудрости, представленной в рассказе Натальей. Распутин ведет читателей по дороге нравственно-религиозного очищения, через сочувствование героиням, через соаффекты. Читатели приходят к религиозному очищению, причем даже раньше, чем делает первый шаг к нему героиня рассказа.

Вообще, катарсис возникает тогда, когда трагедия преодолена общей гармонией мира. У Распутина общая гармония мира, природы в тексте преодолевает трагедию. В этом Распутин типологически перекликается с тем пониманием катарсиса, которое вкладывал в этот термин Алексей Лосев. И здесь мы приходим к такому выводу, что, несмотря на различия и тысячелетия, религиозно-нравственный катарсис Распутина и первоначальный катарсис Аристотеля - явление одного порядка. Получается, что катарсис в обоих случаях - очищение гармонией, только нравственные ориентиры этой гармонии выявлены в разных, в силу исторического различия, категориях: православного и антично-языческого.

В третьем разделе («Катарсис в рассказе Василия Шукшина «Жил человек») анализу катарсических эффектов подвергается произведение Василия Шукшина, которого по традиции относят к представителям «деревенской прозы». С одной стороны, по рождению, тематике, в общем, по всем внешним признакам - традиционный «деревенщик», но все-таки классическое для остальных столкновение «патриархальной деревни» с «наглым захватническим городом» для Василия Шукшина не главная проблема. Шукшин всегда пишет о человеке, причем герои Шукшина всегда с ноткой трагичности. Каждый из шукшинских «юродивых искателей» не может быть понят никем: ни собутыльниками, ни детьми, ни женой. Так и остаются герои всех рассказов в мучительном одиночестве души. В нашем случае получается, что герой рассказа «Жил человек» - классический «трагический герой», вписывающийся в концепцию «трагического героя» аристотелевской «Поэтики». Только в одном, но самом главном, герой рассказа «Жил человек» не подходит под аристотелевское определение идеального «героя трагедии»: шукшинский человек и раньше не был счастлив, нет в рассказе никакого перехода от счастья к несчастью.

В творчестве Шукшина принципиально важно, что он как писатель-реалист не замечает себя самого перед лицом предмета изображения и произведение для него не является лишь средством самовыражения. В финале рассказа автор не обрывает сюжет на смерти героя и оставляет за собой право последнего абзаца, чтобы вслед за эстетическим катарсисом читатель, с уже очищенной и подготовленной душой, обрел еще и очищение нравственное.

В четвертом разделе («Катарсис в рассказе Владимира Крупина «Окорок сердца») такому же анализу подвергается короткий рассказ еще одного представителя деревенской прозы. Короткая проза Владимира Крупина, несмотря на явную приверженность традициям русского реализма, особенно «деревенской прозы» (сам писатель относит свое творчество к этой линии и считает учителями Залыгина, Распутина, Белова), отличается от классических рассказов «деревенской литературы» в первую очередь своими жанрово-стилевыми особенностями.

Малые прозаические формы Крупина трудно назвать классическими рассказами или новеллами, они тяготеют скорее к публицистическим жанрам: очерку, зарисовке. Во многих из них речь идет от первого лица и за лирическим героем скрывается (во всяком случае делает вид, что скрывается) сам автор: его переживания, чувства, мысли. Поэтому анализировать с точки зрения возникновения катарсических эффектов Крупина несколько сложнее, нежели представителей классических форм, но и в очерково-публицистической прозе можно найти явные черты «очистительного» воздействия литературы. «Окорок сердца» также насыщен трагедийным содержанием - в сюжетной линии рассказа есть многое от классической трагедии: погибающий «трагический герой», причем, как нам дальше становится известно, погибающий, как и положено, вследствие «трагической ошибки».

Но Крупин, в отличие от аристотелевских правил, делает в своем творчестве ставку более на этическое, нежели на эстетическое удовлетворение и очищение. Поэтому, анализируя «очистительные схемы» Крупина в рассказе «Окорок сердца», мы вновь приходим к религиозному катарсису, методы которого описаны и проанализированы Ильиным. В силу того, что проза Крупина носит характер очерковый, публицистический, можно предположить, что рассказ - переживание собственной жизни автора. Тогда «Окорок сердца» приобретает особое значение для автора - это настоящая исповедь на бумаге, а не художественное изображение чужой исповеди. В таком случае Крупин, очищаясь сам, призывает к очищению и читателей. Надев автобиографическую маску «виновного в смерти», он примеряет эту маску на каждого из читателей, чтобы привести к «правильному» восприятию мира. То есть, осознанно используя автобиографический стиль письма от первого лица, очерковость, нарочитый уход от беллетристики к некой «личной», «сокровенной» прозе, Крупин ведет читателя не к эстетическому, а этическому очищению, используя эстетические законы. Такое положение дел для русской реалистической прозы второй половины двадцатого века совсем не редкость.

В пятом разделе («Катарсис в рассказе Сергея Залыгина «Санный путь») проведен аналогичный анализ рассказа, с целью выявить доминантные «очистительные схемы». Проза Сергея Залыгина радикальным образом отличается от произведений других писателей-деревенщиков: Залыгин начинал как писатель-эколог, предупреждающий о бедах, которые постигнут нас, если мы не обратим вни

Похожие работы

<< < 1 2 3 4 5 6 > >>