"Он вечно тот же, вечно новый"

В. С. Листов был прав, когда писал об этих стихах, настолько знаменитых, что их и цитировать неприлично: "...Стихи пророческие. Их

"Он вечно тот же, вечно новый"

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией

"Он вечно тот же, вечно новый"

В. И. Колосницын

Эти слова Пушкина об "упоительном Россини" из "Путешествия Онегина" с еще большим основанием можно отнести к самому поэту. Мысль об изменчивости бытия и вместе с ним художника, поэта была свойственна Пушкину еще с юношеского возраста. В лицее, правда, в конце уже лет учения он пишет стихи, мысль которых достойна умудренного жизнью зрелого мужа. Они о необходимости и естественности изменения человека:

Все чередой идет определенной.

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный.

"К Каверину"

Ветреным юношей Пушкин был - ровно столько, сколько быть им было естественно, что не мешало его творчеству, становлению его зрелости. Стать степенным старцем ему не было дано судьбой.

Пушкин развивался поистине стремительно. Уже в лицее он достиг такого уровня мастерства, свободы и точности поэтического выражения зрелой мысли, что, по справедливому замечанию Б. Бурсова, "некоторые его учителя, как, например, Батюшков, стали бояться, что их стихотворения, которым подражал юный еще Пушкин, в конце концов будут восприниматься как подражания Пушкину"1 .

Пушкин отчетливо, с философской глубиной постигал и причины этих изменений. Прежде всего, это динамика самой жизни:

...много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я...

"Вновь я посетил..."

И почти подводя итог жизни, как бы предчувствуя ее неизбежный, но несвоевременный конец, писал:

Недаром - нет! - промчалась четверть века!

Не сетуйте: таков судьбы закон;

Вращается весь мир в круг человека,

Ужель один недвижен будет он?

Как бы трагичны ни были эти изменения, Пушкин принимал их как закон жизни, даже если они порой превращали ее "могучий поток" в "пруд безмолвный и дремучий". И поэт откликался с детских еще лет на все порывы и затишья жизни своей эпохи, как эхо внимая "грохоту громов, / И гласу бури и волов, / И крику сельских пастухов". Внимание Пушкина к любым проявлениям жизни поразительно - оно шире, острее, глубже, чем у любого поэта или писателя его времени, потому что он был первым "поэтом жизни действительной", для кого не было низких, недостойных поэзии и ее сторон явлений, событий, даже случайностей, ибо "и случай, бог изобретатель" открывает неведомое, скрытое, судьбоносное, как пиковая дама вместо туза в руках Германна.

И это не просто отклик, а осмысление, проникновение в тайны бытия, хотя для многих это было бы прозой жизни или просто житейским анекдотом, как для В. Г. Белинского "Пиковая дама".

Удивительно, но даже Белинский с его чутьем, не говоря уже о Чернышевском, Добролюбове, Писареве, не понял, не почувствовал поразительной глубины и философичности поэзии Пушкина, схватив только "пафос художественности". Может быть, потому, что со зрелостью у Пушкина было все меньше явно выраженного неприятия жизни, прямых обличений, критических выпадов против нее, слишком гармонична была его поэзия. Отчасти же и потому, что не знали читатели и критики подлинного Пушкина, отредактированного в посмертном собрании сочинений В. А. Жуковским так, чтобы стихи были приемлемы для царя и дозволены цензурой. Пример с "Медным всадником" достаточно известен.

Но главное, пожалуй, все же в том, что само направление, а вернее - многовекторность изменений поэзии Пушкина не была тогда, в XIX веке, схвачена ни литературоведами, ни критиками. Ведь изменения были во всем: в политических взглядах, нравственных принципах и идеалах, любовных переживаниях, литературных воззрениях, в образе жизни. Юный Пушкин "подсвистывал" Александру - зрелый писал "Стансы" Николаю. Был порывист и неусидчив - стал последовательным и строгим исследователем архивов. Был острейшим критиком Екатерины II, создал ее обаятельный образ в "Капитанской дочке" и анекдотах, включенных в "Table talk". Был порывистым любовником, в двадцать один год написал стихи, дерзкие, озорные и по-мальчишечьи хвастливые:

А я, повеса вечно праздный,

Потомок негров безобразный,

Взращенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний.

"Юрьеву"

Между прочим, "повеса праздный" в это время завершал "Руслана и Людмилу" и заканчивал Царскосельский лицей - одно из лучший учебных заведений России. Конечно, в этих стихах игра, маска, гусарство - а как иначе и обращаться к гусару? Но ведь и молодость! Правда, когда девять лет спустя без ведома Пушкина "Послание" было напечатано, он спокойно заметил: "Стихи, которые простительно мне было написать на девятнадцатом году... непростительно признать публично в возрасте более зрелом и степенном" (6, 131)2 . А немного раньше написал "Я вас любил..." - контраст с посланием "Юрьеву" разительный.

Пушкин действительно оборачивался к читателю чуть не каждый год, а то и чаще совершенно неожиданной, новой стороной. Был вольтерьянцем - становился чуть ли не руссоистом, легкомысленный любовник превращался в певца верности, домовитого, верного и заботливого мужа и отца - и все это воплощалось в художественном творчестве, порождая не только новые стихи или прозаические произведения, но и новые жанры, новый стиль, новое мировоззрение.

Весь богатейший материал биографии, житейской и творческой, свидетельствует об исключительно быстром и часто радикальном изменении мыслей, чувств, волевых качеств и даже, страшно сказать, темперамента Пушкина (последнее с точки зрения психологии невозможно, и все-таки...). Но неужели это происходило просто и только под прямым влиянием жизни, как эхо повторяя все новые звуки, следующие друг за другом в пространстве и времени? Или иначе?

Ю. М. Лотман в прекрасной своей биографии Пушкина проводил мысль о сознательном и целеустремленном самоизменении Пушкина в результате (и в процессе, конечно) громадной внутренней работы по самовоспитанию. Критик Б. Ф. Егоров назвал это "жизнестроительством" да еще почему-то "романтическим", вместе с тем упрекнув Лотмана в рационализации этого жизнестроительства. Отвечая критику, Лотман разъяснял: "...Вы отождествляете представления о сознательной жизненной установке с рационалистическим планом, методически претворяемым в жизнь. А речь идет совсем о другом - о созидательно-волевом импульсе, который может быть столь же иррационален, как и любая психологическая установка"3 . Именно так: личность поэта, его разум, чувства, воля - все участвует в реализации этой жизненной установки, ибо это установка на творчество, в которое претворяется вся жизнь.

Сколько раз говорили, писали, спорили о поэте, которого "не требует к священной жертве Аполлон" и который, может быть, "мал и мерзок, как мы", то есть та малодушная и коварная чернь, требующая от поэта "смелых уроков", а на самом деле довольная его пороками и слабостями. Но ведь когда "божественный глагол до слуха чуткого коснется", поэт претворяет в поэзию именно то, чем он живет "в заботах суетного света". Потому он "и слаб и мерзок, не так, как вы, иначе". А Пушкин обладал высшим даром претворения не только жизни в поэзию, но и поэзии в жизнь. Как трудно порой это давалось ему, когда "в безмолвии ночном" горели в нем "змеи сердечной угрызенья":

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

"Воспоминание"

Эти "строки печальные" таили в себе бесценный опыт не только самопознания, но познания самой природы человека. И оценку с позиции меняющегося, устремляющегося к совершенству идеала, ведущего нас, читателей, к возвышению вместе с поэтом.

Нет, та высота, на которую влечет нас Пушкин, трудно достижима, а иногда и совсем недоступна. Сравним:

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

И лермонтовское:

Но если счастие случайно

Блеснет в лучах своих очей,

Тогда я мучусь горько, тайно

И целый ад в груди моей.

Правда, это романс Нины из "Маскарада", но ведь, по воспоминаниям Е. Сушковой, так говорил сам Лермонтов, слушая стихотворение Пушкина. А Пушкин? Мог ли он действительно так чувствовать в жизни? Или это только поэтическая формула? Ведь говорят же, что ревновал, дрался на дуэли. Но вспомним слова, обращенные к жене перед самой кончиной: "Ступай в деревню, носи по мне траур два года, и потом выходи замуж, но за человека порядочного"4 . Где же здесь тайные муки ревности? Пушкин поднимается до высшего уровня чувств, становится "русским человеком в его развитии, каким, как полагал Н. В. Гоголь, он явится через двести лет"5 . (Увы, так и не явился!)

Зрелость мыслей, зрелость и благородство чувств, воля, направленная на творчество и жизни и искусства, - вот к чему пришел Пушкин, и пришел не автоматически, не влекомый потоком жизни, а "тихим трудом и жаждой размышлений", "вниманьем долгих дум" ("Чаадаеву") - и беспощадной самооценкой, преодолением заблуждений, разочарований, наивных надежд. И все это - в условиях ссылки, полицейского надзора, оскорбительных выговоров Бенкендорфа и обер-камергера Литты, травли со стороны Булгарина, Уварова, иногда Н. Полевого и Н. Надеждина, а в последние годы жизни - непонимания ближайших друзей.

Главное же - непонимание публики, ее охлаждение, мучившее Пушкина не только потому, что он привык к признанию, триумфальн

Лучшие

Похожие работы

1 2 >