"Микромир" героя и макроструктура художественного пространства

Всего четыре предложения связаны напрямую с "героиней", профессия которой дала имя добычинской новелле: "Щекастая в косынке, - сиделка, - высунув

"Микромир" героя и макроструктура художественного пространства

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
впрочем, что "эпизод с открытием памятника Гусеву почти документально воссоздает реальные картины закладки и открытия памятника Игнату Фокину (1889 - 1919), одному из организаторов советской власти на Брянщине" (Добычин 1999, с. 469). Общий семантический знаменатель - унификация человеческого материала, его "исправление", "перековка", "чистка": "Задумчивые, напевали:

- Чистим, чистим,

чистим, чистим,

чистим, гражданин.

(Добычин 1999, 83)

Пространственному ограничению ("оквадрачиванию") соответствует регламентация времени: "В комнатке темнело. Над столом белелось расписание: физкультура, политграмота..." (Добычин 1999, с. 83) Во второй половине рассказа пространство тяготеет к "замыканию" в кубических интерьерах: инсталляция на витрине в окне "Тэжэ" (в миниатюре воспроизводящая архитектонику пространства рассказа: "Кругом была разложена "Москвичка" - мыло, пудра и одеколон <...>" - профанирующий след присутствия 'столичного' в глубоко 'провинциальном', "заштатном"), столовая, комнатка героя, кинематограф, упоминания которого строго симметризованы относительно "осевой" реплики Мухина. Существенна и экспликация образа зеркала (Эйдинова 1996, 104-105).

Мухину (почти что точке...) задана принципиально неразрешимая задача. Это - едва ли не воплощенная в конфликте двух типов художественного пространства задача о квадратуре круга. Он в равной степени принадлежит как округлому и ярусному пространству природы, так и квадратному - советского социума, но принадлежать и тому и другому одновременно невозможно.

Понятно, отчего непредставимо и его воссоединение с сиделкой. "Смутный объект желаний" Мухина "живет" исключительно во второй четверти рассказа (в каждой из частей приблизительно по сотне слов; известно, что Добычин считал слова в своих рассказах [1999, с. 314]). И - в финальной реплике.

Всего четыре предложения связаны напрямую с "героиней", профессия которой дала имя добычинской новелле: "Щекастая в косынке, - сиделка, - высунув язык, лизала губы и прищуривалась. " "Сиделка уходила. " "Сиделка скрылась..." и "- Я чуть не познакомился с сиделкой, - сказал Мухин. " - в "дальней половине" рассказа. С аналогичным лаконизмом упоминаются в рассказе небесные тела: "Таяла луна. " "Спускалось солнце. " "Светились звезды. " "Спустились к речке: тихо [ ], белая полоска от звезды [ ]. " Однако, начиная с первого упоминания, ткань повествования все больше "намагничивается" памятью о встрече (не-встрече) с сиделкой, силовыми линиями телесного (и психологического) тяготения к ней. Симметрично сиделке в общей композиции рассказа локализовано желанное и небывалое: "куда-нибудь уехать, стать кинематографическим актером или летчиком". Мухину не нужна ни жена (на эту роль претендует, вероятно, томная Катя Башмакова), ни любовница; ему необходима сиделка - сестра [милосердия] и кормилица. [В идеале, вероятно - близнец, Мухин № 2. Фамилия Володьки <Вольдемара> Гракова, возможно, - намек на близнечность: братья Гракхи, в то время как две версии его имени - иронический намек на имя "вождя мирового мирового пролетариата" (как и сама "балконная" локализация: Ильич на балконе особняка Кшесинской). Кроме того, слово балкон ассоциативно связано с общеизвестным - в школьном бытовании, например, - каламбуром типа "Где вода дорога?": "На бал кони ходят?"] Он стремится к ней - и боится ее в одно и то же время. Возможно, он болен? Или хранит память о тяжелой болезни в прошлом? Откуда ему стало известно о профессии предмета своих желаний? [В позднейшей и "укороченной", неопубликованной при жизни автора редакции рассказа возникает некоторая определенность: "Под знаменами Союза Медсантруд сиделка, высунув язык, лизала губы и прищуривалась" (Добычин 1999, с. 394)] Пространственные векторы ближе к финалу рассказа все чаще направлены внутрь тел персонажей новеллы, и представляют - подобно воде - угрозу для их жизни и здоровья: "Стаканы, чтобы чего-нибудь не подцепить, ополоснули пивом" (Добычин 1999, с. 83) На этом смысловом уровне пространство помысленного действия "умаляется" до масштаба болезнетворных микробов...

Но, - может быть, она сиделка, потому что сидит в момент, когда ее увидел Мухин? [Подобно тому, как молодой Вертер у Зощенко "вертер", потому что вертит педали велосипеда. ] Или решающую роль в наречении героини (и рассказа) играет ее косынка?

На эти вопросы нет ответа в тексте рассказа. Стратегия Добычина-прозаика попадает в резонанс с мыслями, высказанными Робертом Музилем в дневниковых записях 1905 года: "Читатель, так сказать, чувствует: за истекшее время что-то произошло. Персонажи живут в романе не только там, где о них рассказывают, но и там, где они не появляются, - живут самостоятельной жизнью, приходят и уходят, причем каждый раз несколько переменившиеся. <...> В целом этот эффект может быть еще усилен, если то, что рассказывается о людях, нигде не выстраивается в самодовлеющую причинно-следственную цепь, а везде будут оставаться заметные пробелы между теперешним и последним status quo ante. " (Музиль 1980, с. 271) Так в фильмах Алексея Германа герои иногда смеются шуткам, которые им хорошо известны, но о которых ничего не знает зритель, оказавшийся, подобно читателю Добычина, "подселенным" (Топоров 1995, с. 86) в давно готовый, абсолютно чужой и странно знакомый мир.

Сиделка даже не заметила Мухина, не выделила его из толпы: их кругозоры не только несовместимы, но и не имеют точек пересечения. Последняя реплика - пуант новеллы, добычинское Душ Шарко, ваше превосходительство! - придает образу героя уже не столько инфантильные, сколько подростковые черты: "крик души" в форме саморазоблачительного бахвальства.

Та, кого Мухин почему-то называет сиделка, ничего не узнала о нём, и слава Богу. Мы тоже ничего не узнали бы ни о них, ни о мире, в котором они живут: писателю Л. Добычину не было бы до них никакого дела.

"Щекастая в косынке, - сиделка, - высунув язык, лизала губы и прищуривалась. "

Из насекомоядных?..

Несомненно.

II

Мы сядем с тобою ветер

На этот камушек смерти. Александр ВведенскийИз девяти рассказов, вошедших в первый сборник писателя, пять озаглавлены фамилиями центральных персонажей ("Козлова", "Ерыгин", "Савкина", "Сорокина" и "Конопатчикова") и один - кличкой козы ("Лидия"). На первый взгляд может показаться, что рассказ "Сиделка" вполне мог бы быть назван "Мухин".

Функция сиделки - уход за "тяжелыми", лежачими больными - за теми, кто не в состоянии самостоятельно вставать и передвигаться. Насколько можно судить, Мухин молод, здоров, и далек от подобной "вегетативной" соматики. Мало того: он занимается спортом, развивающим нижние конечности: "Выше колен - болело от футбола. " [Добычин 1999, с. 82]. Впрочем, если учитывать архаику, спортивные состязания связаны с похоронным обрядом и за счет витальной силы молодежи компенсируют отсутствие таковой у покойника. Боль выше колен, свидетельствующая, казалось бы, об избытке здоровья, - агент грядущих (рано или поздно...) смерти и болезни Мухина, подобно тому, как Москва "спряталась" в этикетках мыла "Москвичка" на витрине в окне "Тэжэ", а Рим - в фамилии секретаря товарища Окунь. Фамилия искушающей Мухина Кати Башмаковой связана с семантическим полем обуви и также представляет собой "стрелку", отсылающую в пространство телесного низа. Впрочем, она интерсует протагониста еще меньше, чем Мишка-Доброхим.

Возбуждение, охватившее Мухина при виде сиделки, скорее всего, эротической природы (ср. "<...> третий был тот, щупленький" в рассказе "Савкина" или "невысокий, с поднятым воротником и в кепке с клапаном" из "Портрета"). Грубо говоря, он мечтает "использовать" сиделку "не по назначению", тем самым "переводя" ее мысленно (точнее, в "затекстовом" пространстве сексуальной фантазии) в "небывалое" горизональное положение. В свете этих соображений представляется значимым (и эффектным), что рассказ, называемый "Сиделка" открывается предложением "Под деревьями лежали листья" (курсив мой - И. Л.).

Название связано с пластико-динамическим колплексом лежать/ сидеть/ стоять, компоненты которого разными способами - и с разной степенью "эксплицированности" - присутствуют в словесной ткани рассказа. Семантический комплекс 'положения человеческого тела' "центростремителен" и незаметным образом противостоит "центробежному" образу бессмысленного "броуновского" движения (шныряли, толклись, наконец отправились, егозили, вертелись, начинали разбредаться, потолкались у кинематографа). В ключевых точках рассказа сидение сплавлено со словами, связанными с чтением, едой и ритуальной стороной новой государственности: "У памятника егозили, подсаживали влезавших на трибуну. " "В столовой Мухин засиделся за газетой. " "Зашли в купальню и жалели, что не захватили семечек, а то бы здесь можно посидеть. " На этом фоне "- Выпустили? - встрепенулся и поздравил его Мухин" отсылает к формулам сидеть в тюрьме (в исправительно-трудовом доме) и сидеть за решеткой.

Начало рассказа хиазматически (низ -> верх \ верх -> низ) корреспондирует к началу последней из "четвертей" и акцентирует противопоставление горизонтали и низа - вертикали и верху: &qu

Похожие работы

< 1 2 3 >