"Иди, куда влечет тебя свободный ум..."

Однако осуществить свободу творчества поэту было совсем не легко. Трагическая сторона жизни Пушкина заключалась в том, что он никогда не

"Иди, куда влечет тебя свободный ум..."

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
ременить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал" (10, 689).

Вот эта великолепная образованность, высокая просвещенность, глубокий историзм и стали основой свободной мысли Пушкина, ее независимости от чужих мнений, кому бы они ни принадлежали.

Другой опорой независимости было происхождение Пушкина, который гордился своим шестисотлетним дворянством, замечая a propos: "Мое дворянство древнее". Теперь мы знаем, что оно тысячелетнее: он Рюрикович. Этот вывод любителя-исследователя А. А. Черкашина принят официальным пушкиноведением4 .

Происхождение имело для Пушкина принципиальное значение, и он сам объяснил это в письме к А. Бестужеву: "Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества - аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, - дьявольская разница!" (10, 115).

Сознание своей сопричастности к великим предкам, а через них - ко всей истории России позволяло Пушкину вести себя на равных даже с царями и великими князьями. Принимая Пушкина, вызванного из ссылки, Николай I был шокирован поведением поэта, который вел себя настолько свободно, что даже присел на край стола.

А как же быть тогда со знаменитыми "Стансами"? Ведь даже ближайшие друзья восприняли это стихотворение как измену прежним убеждениям и форму лести. На это ответил сам Пушкин в стихотворении "Друзьям":

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Текла в изгнанье жизнь моя;

Влачил я с милыми разлуку;

Но он мне царственную руку

Простер - и с вами снова я.

В. Непомнящий объясняет появление стихотворений "Стансы" и "Друзьям" тем разговором, который состоялся при встрече поэта с царем. Он предполагает, что Николай I обещал Пушкину скорое освобождение декабристов, сосланных в Сибирь. Об этом и напоминает сравнение царя с его пращуром Петром I в "Стансах":

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни...

Но правдой он привлек сердца,

Но нравы укротил наукой...

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

С этим обещанием царя В. Непомнящий5 связывает и последнюю строфу знаменитого "Послания в Сибирь":

Оковы тяжкие падут, -

Темницы рухнут - и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

"Оковы падут" не в результате нового победоносного восстания, которое, как понимал поэт, было совершенно невозможно, а в результате выполнения царского обещания, и меч здесь - символ возвращенного дворянского достоинства. Но обещание так и не было выполнено. И это привело поэта к разочарованию. На первых же порах уважение к царю было искренним и глубоким.

Но главная опора независимости Пушкина - это его "своенравный гений", который был подвластен только вдохновению. А вдохновение произвольно, оно не поддается ничьей воле, иногда даже воле самого художника. Это "расположение души к живейшему принятию впечатлений, следственно и соображению понятий, объяснению оных" (7, 41). Оно представляет собой акт художественного мышления, поэтому и приходит только тогда, когда накоплено множество впечатлений, доступных воображению и осмыслению. Вдохновение есть высшее проявление свободы творчества.

Но вот парадоксальная ситуация из повести "Египетские ночи". Здесь импровизатор-итальянец создает на заданную тему гениальные стихи о свободе творчества.

"Вот вам тема, - сказал ему Чарский, - поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением (курсив автора. - Н. К.).

Глаза итальянца засверкали, он взял несколько аккордов, гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его:" (6, 249-250).

Чарский поражен: "Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашею собственностью, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению?.." (там же, 251).

Казалось бы, какая ирония! Можно ли говорить о свободе творчества, если стихи об этой свободе создаются под влиянием чужой воли? Как легко здесь увидеть отрицание свободы творчества, признание зависимости поэта от общества, от власти, от общего мнения. Но ведь стихи, созданные итальянцем, действительно гениальны. Пушкин вложил в его уста мысли, к которым сам обращался много раз и всегда именно для того, чтобы показать независимость поэта:

Таков поэт: как Аквилон,

Что хочет, то и носит он -

Орлу подобно, он летает.

И, не спросясь ни у кого,

Как Дездемона избирает

Кумир для сердца своего.

Да, тема задана извне, но отзвук в душе поэта она находит только тогда, когда уже есть переполненность впечатлениями и внутренняя потребность творчества, когда эта тема уже созрела в подсознании, когда она "трепещет, и звучит, и ищет, как во сне, излиться наконец свободным проявленьем" ("Осень"). Так струна резонирует только в ответ на звук, отвечающий ее высоте. Импровизатор мог почти мгновенно откликнуться на волю Чарского потому, что сам был убежден в собственной свободе. Получается прямо-таки гегелевская триада: тезис - поэт свободен, антитезис - вдохновение подвластно чужой воле, синтезис - истинное вдохновение всегда свободно, чем и как бы оно ни было вызвано. Нужна была поистине пушкинская свобода, чтобы таким парадоксальным образом доказывать свободу творчества.

Однако осуществить свободу творчества поэту было совсем не легко. Трагическая сторона жизни Пушкина заключалась в том, что он никогда не знал внешней свободы, кроме, может быть, короткого периода между окончанием Лицея и южной ссылкой. В Лицее он находился под контролем, хотя и доброжелательным, профессоров и воспитателей, а затем, начиная с первых же лет ссылки, под полицейским надзором. Освобожденный Николаем I, он удостоился высокой чести: царь сам вызвался быть его цензором, сам читал некоторые его произведения, забыв, впрочем, освободить Пушкина от обычной цензуры. Поэт не имел права выехать из Петербурга без разрешения властей, не мог оставить осточертевшую ему службу и снять оскорбительный для него мундир камер-юнкера. Но самое трудное для Пушкина было то, что и власти, и друзья-доброжелатели, и продажные журналисты, вроде Булгарина, пытались диктовать темы и задачи его поэзии. Когда он сбежал на Кавказ, тот же Булгарин писал: "Мы думали, что автор "Руслана и Людмилы" устремился на Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, - и мы ошиблись"6 .

Булгарин ошибся не вполне: подвигов русского оружия Пушкин действительно не воспел, но произведения высокого поэтического достоинства написал. Но ждали-то от поэта именно воспевания подвигов. И ждал не один Булгарин: за ним стояли и главнокомандующий русскими войсками Паскевич, и Бенкендорф, и сам царь. Но на этот заказ не отозвалась ни одна струна в душе поэта.

Всех этих критиков, доброжелателей, непрошеных советчиков Пушкин заставил в стихотворении "Поэт и толпа" дать такую самохарактеристику:

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

В. С. Соловьев комментирует: "Последний стих даже по форме выражения есть явная ирония и насмешка: ты, мол, поговори, а мы тебя послушаем. На лживый, лицемерно наглый вызов "черни" отвечает благородный и правдивый гнев поэта:

Подите прочь - какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!"7

У Пушкина всегда вызывало негодование или по крайней мере недоумение требование от поэзии какой-то внешней цели: "Ты спрашиваешь, какая цель у "Цыганов"? вот на! Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все невпопад", - писал он В. А. Жуковскому (10, 112). "Думы" целили невпопад именно потому, что были средством пропаганды уже готовой идеи, а не мысли, рожденной самой поэзией.

"Цель поэзии - поэзия". Но что такое поэзия в понимании Пушкина? Об этом можно спорить, и спорят давно и многие. Нам ближе всего понимание пушкинской поэзии Б. Бурсовым и В. Непомнящим. По Бурсову, поэзия - это дисгармония мира, преображенная в гармонию воображением поэта8 . А В. Непомнящий пишет об удивительном распределении света и тени в поэзии Пушкина - таком распределении, когда восприятие каждой тени заставляет ощутить породивший ее свет: "...Для него бытие есть безусловное единство и абсолютная целостность (курсив автора. - Н. К.), в которой нет ничего "отдельного", "лишнего" и самозаконного - такого, что нужно было бы для "улучшения" бытия отрезать и выбросить"9 .

То есть тоже гармония - мысль та же, что у Б. Бурсова, хотя и выражена иначе. Превращение дисг

Похожие работы

< 1 2 3 >