"Золотая голубятня у воды...": Венеция Ахматовой на фоне других русских Венеций

У этой заметки оказалось столько источников, или побудительных причин, что, собранные вместе, они должны были бы значительно превзойти ее по

"Золотая голубятня у воды...": Венеция Ахматовой на фоне других русских Венеций

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
приятие критика: С. В. Полякова анализирует посвященное Венеции стихотворение Мандельштама и говорит почти с раздражением против "Венеции" Ахматовой, выбирая именно ее из достаточно длинного списка "русской Венецианы": "В ахматовской "Венеции" есть как будто все для создания культурологической иллюзии. Она написана наблюдательным поэтом, который заметил не одну типичную для этого города подробность: тут и узкие следы гондол, и млеюще-зеленая вода каналов, и соленый ветерок, и странные лица в толпе, и игрушки в каждой лавке, и всюду изображенный герб Венеции, и сырой воздух, но Венеция тем не менее не возникает"20.

"Типичные подробности" - это лексемы венецианского словаря (см. выше), то есть сигнатуры Венеции по определению хрестоматийные и потому явно известные Ахматовой заранее, а здесь верифицированные ею de visu. Эти "гео-этнические знаки" необходимы (но и достаточны) для отождествления Венеции, для определения ее единственного места в соответствующей "гео-этнической" панораме.

Стихотворение Мандельштама написано "без Венеции":

Веницейской жизни мрачной и бесплодной

Для меня значение светло.

Вот она глядит с улыбкою холодной

В голубое дряхлое стекло.

Тонкий воздух кожи. Синие прожилки.

Белый снег. Зеленая парча.

Всех кладут на кипарисные носилки,

Сонных, теплых вынимают из плаща.

И горят, горят в корзинах свечи

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

Ибо нет спасенья от любви и страха:

Тяжелее платины Сатурново кольцо!

Черным бархатом завешенная плаха

И прекрасное лицо.

Тяжелы твои, Венеция, уборы,

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твои граненый. В спальне тают горы

Голубого дряхлого стекла...

Только в пальцах роза или склянка, -

Адриатика зеленая, прости! -

Что же ты молчишь, скажи, венецианка,

Как от этой смерти праздничной уйти?

Черный Веспер в зеркале мерцает.

Все проходит. Истина темна.

Человек родится. Жемчуг умирает.

И Сусанна старцев ждать должна.

1920

Полякова противопоставляет это стихотворение ахматовскому по отсутствию внешневенецианского и по присутствию глубинно-венецианского: "...в нем нет ничего венецианского, кроме голубого стекла и намека на Тинторетто <но несмотря на это> <...> создается образ некоего еще роскошного города <...> перед нами вырастает образ Венеции дожей - кровавой, мрачной, торжественной, роскошной и праздной"21.

Отвлекаясь от сравнительной оценки обоих стихотворений, отличных вкусов и пристрастий, попытаемся проецировать их на венецианский словарь.

Начнем с того, что у Мандельштама гораздо больше венецианских сигнатур, чем отмечено Поляковой: помимо топонимов - настойчиво повторяющегося самоназывания (веницейский, Венеция, венецианка) и Адриатики22, - выделяется венецианская цветовая гамма: зеленый (парча, Адриатика), голубой (стекло), усиленный синим, черный (бархат, Веспер), усиленный мрачным (жизнь) и темным (истина)23. Голубой связывается с голубем, а голубь отсылает к сигнатуре Венеция-голубятня. Венецианским par excellence мотивом стекла / зеркала стихотворение открывается и им же оканчивается: Венеция глядит в стекло - Веспер в зеркале мерцает. Ср. еще нагнетение этого мотива в 5-й строфе: зеркала в кипарисных рамах, граненый воздух, горы голубого стекла, а в следующей строфе - склянка. За уборами просвечивают узоры (просматривающиеся и в резных кипарисных рамах) - еще одна "артефактная" сигнатура Венеции.

Однако, пожалуй, самой яркой у Мандельштама является "синтаксическая" (собственно, риторическая) сигнатура венецианского текста: оксюморон24. Он есть и у Ахматовой - не-тесная теснота, не-душные сырость и зной, - переведенный в план реалий и собственных ощущений / впечатлений. У Мандельштама же оксюморон построен на оппозиции жизнь / смерть, которая и выступает основной смысловой доминантой стихотворения (и русской Венеции). Это прежде всего ставшая почти формульной праздничная смерть (подготовленная "на праздном вече / Умирает человек"; к этому же далее "Человек родится. Жемчуг умирает")25.

В этом ключе может быть рассмотрена и оппозиция тепло / холод. Примечательно, что для русской Венеции характерен признак холодный (ср. холодный ветер от лагуны у Блока и др.), и даже в ахматовском стынет небо ощущается не только неподвижность, но и холодность. Этот же признак выражен у Мандельштам эксплицитно: холодная улыбка, белый снег; тающие горы голубого стекла вызывают ассоциацию с снежными сугробами. Мертвящий холод противопоставлен теплу человеческого тела и горящим свечам.

Мы не ставим себе целью анализ мандельштамовской Венеции. Сказанного кажется достаточно для того, чтобы сформулировать основное отличие его Венеции от ахматовской. Мандельштам переходит от "гeo-этнических" сигнатур к следующему уровню, к образу Венеции, как он сложился в тексте русской Италии (см. выше). Тогда становится понятной оценка Поляковой: роковая, мрачно-роскошная, двуликая Венеция, олицетворяющая праздничную смерть, у Ахматовой действительно не возникает. Ахматова выбирает другой путь, выбирает сознательно, подчеркивая свое собственное видение в противоположность другому, привычному и т. п. (но не тесно, не душно). И разве не имеет право Венеция на то, чтобы быть праздником безо всякого мрачного оксюморона?26

Венеция - золотая голубятня. Это стихотворение Ахматовой действительно выделяется среди "мужских", с почти обязательной траурной, трагической Венецией, с гробами гондол и т. п. "Женскость"27 можно видеть в том, что Ахматова придала своему изображению Венеции оттенок легкого каприза. Но было бы ошибкой воспринимать этот каприз буквально. Зная автора, здесь можно предполагать (и) сознательную полемичность. Ахматовское но едва ли не в большей степени, чем к ее собственным впечатлениям и ощущениям, может относиться к венецианскому тексту русской поэзии. Подчеркнутая женскость - тоже игра, обычная игра Ахматовой с читателем, разоблаченная в свое время Мандельштамом ("Вы хотите быть игрушечной, / Но испорчен Ваш завод...").

Список литературы

1. См. эти темы в изд.: Archivio italo-russo. Русско-итальянским архив / А curа di Danicla Rizzi e Andrei Shishkin (Labirinti 28). Trento. 1997.

2. Об итальянском тексте русской культуры см. обобщающие работы П. Деотто (P. Deotto): Impressioni, dipinti, visioni: I'ltalia nell'immaginario russo // Europa orientalis. 1996. Vol. XV, № 2; Материалы для изучения итальянского текста в русской культуре // Slavica tergestina. Trieste, 1998. № 6; Итальянский пейзаж у Муратова: Визуализация мысли // Russian Literature. 1999. Vol. XLV, № 1.

3. Один из образцов - воображаемое итальянское путешествие Комаровского, см Цивньян Т.В. "Умопостигаемая Италии" Комаровского // Василий Комаровский. Стихотворения. Проза. Письма. Материалы к биографии. СПб., 2000. С. 443-453.

4. 4 Deotto P. Материалы для изучения... P. 214.

5. 5 См. в связи с этим: Flaker A. Венецианские литературные ведуты // Russian Literature. 1998. Vol. XLIII, N° 2; Кацциола П. Венеция в творчестве русских поэтов и писателей Серебряного века // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века: Межвузовский сборник научных трудов. Иваново. 1998. Вып. 3.

6. См.: Топоров В. Н. "Гео-этнические" панорамы в аспекте связей истории и культуры // Культура и история: Славянский мир. М., 1997. С 24, 31, 40, 45, 48 и далее.

7. Отсылаем теперь к обобщающей работе Н. Е. Меднис "Венеция в русской литературе" (Новосибирск, 1999).

8. Образ не только русской Венеции, но этого мы здесь не касаемся.

9. На конференции "Литература и территория", Бергамо, сентябрь 1998 г.

10. Популярный романс (на музыку В. К. Малова).

11. Подчеркнем, что это словарь-минимум, соответствующий теоретико-множественному произведению, а не теоретико-множественной сумме.

12. Колонна со львом св. Марка. И никто не замечает стоящей рядом второй колонны, со статуей св. Теодора (Todaro), попирающего дракона!

13. Примечательно отсутствие красного цвета (rosso veneziano) Ср., однако, красный парус у Блока. О красном цвете Венеции подробно в упомянутой работе Н. Е. Меднис (с. 127 и далее).

14. Flaker A. Венецианские литературные ведуты. Р. 153-154 (о "Венеции Гумилева). К "экономности словаря" см. еще: "В начале XX века Венеция и изображается русскими писателями и поэтами, в том числе Муратовым, как двуликий город. Реальная Венеции Муратова ограничивается несколькими клише, присутствующими и у других авторов (у Брюсова, Иванова, Белого, Блока). Это Пьцетта, Сан Марко, Torre dell'orologio, черная шаль, гондола, зеркальца и стекло, атмосфера праздничности, создаваемая толпой туристов" (Dеatto P. Материалы для изучения... Р. 217).

15. Предположение Серены Кристофори, студентки Трентинского университета.

16. Двоеточие после игрушки и "перечислительная" запятая в связи со львом позволяют предположить, что и лев на мраморном столбе тоже игрушечная (как бы сейчас сказали, "сувенирная") копия.

17. И здесь узкие следы черных лодок (метонимия, вместо следы узких лодок) отсылают к женскому, ср. узкие следы Полины, мучительные для героя в "Игроке" Достоевского; узкую юбку самой Ахматовой, которую она вспомнила и в связи с разговором с Блоком. Примечательно, что и у Мандельштама узенькие саночки, ставшие "частью предметного антуража стихотворения "Александр Герцович"" (Лекманов О. А. Опыты о Мандельштаме. М., 1997. С. 91)

Похожие работы

< 1 2 3 >