"Запад" в российском общественном сознании

С психологической точки зрения такая ситуация означает, что на когнитивный компонент диспозиции образ Запада - оказывает влияние его мотивационный

"Запад" в российском общественном сознании

Информация

Социология

Другие материалы по предмету

Социология

Сдать работу со 100% гаранией
оту, 33% - на гарантированный прожиточный минимум. Демократические права и свободы оказались на последних местах : свобода слова - 18%, вероисповедания - 14%, выезд за границу - 11%, выбор своих представителей в органы власти - 9%, на получение информации - 8% [12]. Для массовых российских представлений о демократии характерно, что вопреки буквальному смыслу этого понятия, относительно незначительное место в них занимают отношения с властью. Так, в опросах середины 90-х годов определение демократии формулой "власти избираются народом" поддержало только 57% опрошенных, а формулу "соблюдаются права человека" (возможно, в описанном выше их понимании) - 29% [12]. Как отмечает Левада, "патерналистское сознание воспринимает демократию прежде всего как милостивую заботу правящей элиты о своих подданных... опросы общественного мнения неизменно показывают, что признаками демократии считаются соблюдение порядка и поддержание благополучия" [1, с. 7].

Государственно-патерналистский опыт социальной защиты, несомненно, влияет и на отношение россиян к опыту западному. Во-первых, негативные социальные последствия реформ 90-х годов порождают ностальгию по "реальному социализму, разочарование в западной модели - судя по нашим данным, это явление характерно для некоторых слоев интеллигенции, в советский период наиболее подверженной западническим влияниям" [13, с. 84].

Во-вторых ,с ама западная модель дифференцируется: наиболее привлекательными оказываются страны с сильной системой социальной защиты. Следуя формулировкам социологических анкет, большинство респондентов предпочитает "социал-демократическое общество" "капиталистическому", западноевропейский опыт американскому, наиболее привлекательным оказывается пример скандинавских стран, особенно Швеции.

Наиболее сильное влияние государственно-патерналистский синдром оказывает на восприятие российским обществом западной экономической системы. Можно утверждать, что принципы рыночной экономики проникают в российское сознание со значительно большим трудом, чем нормы западной политической демократии. Хотя большинство высказывается в пользу рынка и частной собственности. При более конкретной постановке вопроса неизменно выясняется, что лишь меньшинство соглашается с приватизацией крупной промышленности, банков, транспорта, горнодобывающих предприятий, со свободной куплей-продажей земли. Остальные одобряют лишь введение частной собственности на предприятия розничной торговли и рестораны [14, с. 21]. Как отмечают Лапкин и Пантин , для значительной части россиян идеалом является "абсурдное сочетание экономического диктата и политической свободы" [15, с. 81]. "Экономический диктат" государства, очевидно, рассматривается как необходимое условие осуществления им патерналистской социальной политики.

Пожалуй, самым трудным для русской ментальности оказывается освоение западного идеала отношений между личностью и обществом, государством и гражданином. Понятие гражданского общества со времен перестройки усилиями масс-медиа и демократической интеллектуальной элиты стало широко распространяться в России. Однако в настоящее время, как представляется, можно говорить только о зачатках, о самом раннем, начальном этапе становления такого общества. Средний россиянин чаще всего внутренне убежден, что все проблемы страны должны решаться властью, и не склонен объединяться с другими людьми, чтобы участвовать в какой-либо социальной, коллективной деятельности по решению этих проблем. В этом отношении весьма характерно, что большинство, считающее необходимым развитие демократии, не придает значения ни формированию независимых от государства общественных организаций и объединений, ни становлению самоуправления на муниципальном уровне [4, с. 27, 28]. Иными словами, наименьший интерес привлекают именно те демократические институты, которые открывают наибольшие возможности для непосредственного участия граждан в экономической, политической и иной сфере жизни общества.

Не укореняется пока на русской почве и другой важнейший компонент западного гражданского общества и гражданской культуры - уважение к закону и признанным в обществе социальным нормам, признание их необходимым регулятором индивидуальной и коллективной активности граждан. С одной стороны, восстановление законности и порядка в обществе - один из главных приоритетов россиян, уставших от хаоса в обществе, от произвола властей и беззащитности перед криминальными группировками. С другой стороны, исправления положения люди ожидают исключительно от той же власти, которую справедливо обвиняют в беззаконии, и снимают с себя ответственность за соблюдение закона. В 1995 году 40% опрошенных согласились с мнением, что "допустимо обходить закон, не нарушая его напрямую" (не согласились 30,7%). Движение России к правовому государству, провозглашенное в начале реформ, обернулось порочным кругом: власть не хочет или не умеет управлять на основе закона, граждане отвечают ей уклонением от его выполнения. Радикально изменить глубинные психологические диспозиции намного труднее, чем разрушить старые и сформировать новые экономические и политические институты, но без изменения диспозиций действующих лиц - элит и рядовых граждан - новые институты не могут выполнять предназначенные им функции.

Западный пример несомненно сыграл - как это неоднократно случалось и в прошлой российской истории - первостепенную стимулирующую роль в попытках модернизации 80-90-х годов. В результате этих попыток была разрушена социалистическая система и советская империя. Жители России обнаружили, что живут в условиях дикого рынка, хаотического, еще весьма слабо институционализированного общества. Перед ними возникла проблема психологической и практической адаптации к новым условиям, и в зависимости от имеющихся индивидуальных и социальных ресурсов они стали вырабатывать различные стратегии такой адаптации. Реально они могли выбирать лишь между "сильной" модернизаторской стратегией, предполагавшей отказ от государственно-патерналистского синдрома, развитие индивидуальной ответственности и инициативы, и "слабой" стратегией, ориентированной на терпение и основанной психологически на верности традиционным советским представлениям и ценностям. Конфликт между модернизацией и традиционализмом является, как считают многие авторы, решающей основой социально-психологической дифференциации постсоветского общества [2, с. 68; ,6, с. 38-41; 16, с. 49]. Именно социально-психологической, поскольку к идеологическим и политическим течениям, выражающим противоположные стратегии, примыкает лишь меньшинство общества. У большинства же различные стратегии проявляются на уровне психологических диспозиций и поведения. Причем на этом уровне противоположные -т радиционалистские и новые - индивидуалистические тенденции сплошь и рядом сосуществуют у одних и тех же людей.

На данном этапе психологическое значение западной модели меняется: она становится не только "внешним" стимулом к изменениям (или к отказу от них), но и символическим выражением модернизаторской тенденции, как бы "обслуживает" ее необходимыми образами, языком, эталонами культуры. Соответственно, стратегия неприятия модернизации оказывается вынужденной противопоставлять ей " незападные " (или антизападные) символы. Таковы для значительной части общества символы "социалистические". Но для настроений другой, еще более значительной его части они неадекватны, ибо имплицитное ее стремление "вернуться к старому" (т.е. прежде всего к государственно-патерналистской системе) противоречит нежеланию расставаться с наиболее привлекательными постсоветскими новациями: изобилием товаров, демократическими правами и свободами, вообще новой атмосферой свободы и разнообразия.

Ментальность большей части российского общества, не примыкающей к идеологизированным (либеральному и прокоммунистическому) меньшинствам, амбивалентна: она колеблется между ностальгией по старой надежной и стабильной жизни и соблазнами жизни новой, питаемыми ею надеждами. Поэтому наиболее адекватными символами этой амбивалентной ментальное™ становятся символы национальные: они позволяют одновременно выражать неприятие и западных, и советских образцов в их целостности, сохранять определенную свободу отбора и сочетания различных компонентов "старого" и "нового". Конфликт западнических и почвеннических, "самобытных", националистических диспозиций форма выражения конфликта тенденций модернизаторских и консервативных, причем такая форма, которая позволяет несколько смягчать этот последний конфликт, избегать откровенно антирыночного и антидемократического социалистического консерватизма.

Повышению престижа "национальных" ценностей значительно содействовала эволюция российской политической элиты. После кратковременного периода ускоренных рыночных реформ экономическая и политическая власть в стране фактически сосредоточивается в руках центральной и региональной бюрократии, отличающейся от бюрократии советской своими связями с рынком, заинтересованностью в рыночной прибыли. Бюрократия объединяется с контролируемой ею частью предпринимателей и новых крупных собственников в правящий бизнес-бюрократический слой, заинтересованный прежде всего в укреплении своей власти, в политическом и социально-экономическом status quo . Ей не нужны ни реставрация старых порядков, ни продолжение модернизации; единственным идеологическим символом, соответствующим ее интересам, является контролируем ое ею Государство. Примат Государства, существующего прежде всего ради самого себя в интересах чиновников, зависимого от них и обогащающего их бизнес, удобнее всего легитимировать "национальными интересами" и "национальной идеей". Отсюда этатистско-националистический дрейф элит, широкое использование ими соответствующих идеологических символов.

Похожие работы

<< < 1 2 3 4 5 6 > >>