"Евгений Онегин" - энциклопедия... русского литературного языка

История создания современного русского литературного языка в ее "школьном" вузовском варианте выглядит обычно следующим образом: Карамзин выдвинул тезис о необходимости

"Евгений Онегин" - энциклопедия... русского литературного языка

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
оявившаяся наконец декларативность заставляет оглянуться назад и увидеть в естественном потоке повествования новаторский ход реформатора родного литературного языка. Знаменитое начало романа, заставляющее многочисленных комментаторов5 вспоминать и Крылова, и Мельмота-скитальца, в языковом плане показательно тем, что с первой строки задает главную характерную особенность нового литературного языка - его скрытую диалогичность, которая и придает ему ту самую живость (в противовес мертвой неподвижности языка "академического" и "семинаристского") в выражении мысли, которая стала отличительной чертой классического русского литературного языка.

История создания современного русского литературного языка в ее "школьном" вузовском варианте выглядит обычно следующим образом: Карамзин выдвинул тезис о необходимости сближения литературного языка и разговорной речи ("говорить, как пишут, и писать, как говорят"), однако, по общепризнанному мнению В. Г. Белинского, "презрел идиомами русского языка, не прислушивался к языку простолюдинов и не изучал вообще родных источников"6 . Последнее изучали И. Крылов и А. Грибоедов, однако смогли реализовать свое понимание "идиом русского языка" лишь в пределах одного жанра каждый, что сделало их предшественниками Пушкина, но не позволило стать подлинными реформаторами. В привычную и представляющуюся в основном неопровержимой схему хочется внести все же некоторые поправки. Прежде всего, не хочется отказывать русским писателям до Пушкина в знании родного языка. Письма семьи Карамзиных демонстрируют чудесное владение "родными идиомами", а деятельность Карамзина - историка России опровергает обвинение в "неизучении родных источников". Конечно, убежденность Пушкина в необходимости "учиться языку у московских просвирен", его умение слушать народную речь общеизвестны, однако нельзя забывать, что Пушкин был Пушкиным, а не В. И. Далем: в его задачи и интересы не входило детальное изучение "народных идиом", но, с гениальной способностью избирательно воспринимать информацию, он уловил в народной разговорной речи обязательную адресность и сумел воплотить ее в своей речевой деятельности и художественном творчестве. Именно этой адресностью характеризуется каждая строка "Евгения Онегина". Говоря о Карамзине, В. Белинский выдвигает очень важный, на наш взгляд, тезис, но, к сожалению, не возвращается к нему: "...[до Пушкина] гнались за словом и мысли подбирали к словам только для смысла". Представляется, что это - как раз формула безадресности, поскольку адресность определяется не только и даже не столько тем, понимаешь ли ты, кто должен услышать тебя, сколько тем, знаешь ли ты, что именно и зачем ты хочешь сказать. Когда слова подбираются к мысли, их не приходится долго искать. Res intellecta, in verborum usu faciles esse debemus - это правило Цицерона хорошо понятно Пушкину.

Сверхзадача "Онегина", определившая его форму и содержание, видится как раз в энциклопедичности, всеохватности. Сказать обо всем и доказать, что и об этом можно говорить на родном языке. Даже стихами. Поскольку и они могут легко и свободно звучать в диалоге, в том числе в диалоге с читателем. Впрочем, это уже доказано Грибоедовым, но им же доказан и тот факт, что безадресность омертвляет язык. Чацкий говорит в пустоту, и его монологи превращаются в "подбор мыслей к словам", затвердевают, теряют личностное начало, и не случайно сценические персонажи комедии в самый разгар его пламенных речей поворачиваются к нему спиной.

"Евгений Онегин" заявляет личностность с первой строки (даже с первого слова - "Мой дядя...") и держит это активное "я" повествователя на протяжении всего романа. Манифестировано это постоянным введением самого автора в сюжет: демонстрация общих знакомых, причастности к действиям героев, осведомленности в их поступках, владения их письмами и т.п.; прямые обращения к героям, выражение сочувствия, понимания, сопереживания - все это декларация установки, без которой нет нового литературного языка. Идет ли повествование о судьбе героя и его семьи, описание места, куда попадает герой, событий, которые с героями происходят - везде личное участие рассказчика лейтмотивом проходит то в кадре, то за кадром: "давал три бала ежегодно и промотался наконец" (курсив наш. - М. Р.); "деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок..."; "первый каюсь я - от делать нечего - друзья"; "он мог бы чувства обнаружить, а не щетиниться, как зверь"; "что ж, если вашим пистолетом сражен приятель молодой"; "погибнешь, милая".

Примеры - в каждой строфе. Если добавить к этому постоянное обнажение творческой лаборатории: обсуждение выбора имени героини ("впервые именем таким..."), цели повествования и необходимости ее заявки ("пою приятеля младого..."), применения поэтических средств ("читатель ждет уж рифмы "розы", так на, возьми ее скорей") и т.п. - становится очевидно, что диалогичность и адресность произведения важна для поэта и является одним из демонстрационных приемов превращения романа в своеобразный манифест обращения с языком в литературном произведении.

Итак, охарактеризовав языковую ситуацию современной ему России, Пушкин заявил и продемонстрировал необходимость и возможность ее изменения и показал, как это сделать. Естественным оказывается вопрос о том, что, т.е. какие средства, должно для этого использовать. Манифестируемый ответ - все. Сформировавшиеся к этому времени пласты русской лексики, определить правомерность и пропорции употребления которых русский литературный язык до Пушкина не мог, - славянизмы, культивируемые Шишковым, заимствования, мощным потоком влившиеся в русский язык XVIII века и пугающие своей чужеродностью консерваторов, наконец, русское просторечие, неумолимо вторгающееся в тексты произведений "низкого" стиля, - в романе находят применение, подчиняясь все той же адресной целесообразности, однако каждый из пластов проходит своеобразную проверку на общенародность, и проверка эта оказывается результативной на долгие годы. Критиков пугало сочетание крестьянин, торжествуя, но современный школьник не только не замечает шокирующего сочетания обозначения простолюдина c элементом высокого стиля, но даже не сразу понимает, что здесь вообще могло шокировать; называние уездных барышень девчонками представлялось современникам Пушкина оскорбительным, а сейчас это пропускается как совершенно нормативное. Иностранные слова, которых, по язвительному утверждению Пушкина, "на русском нет", вошли в основной фонд русского литературного языка. Текст "Онегина" поражает современностью и общенародностью своего лексического состава, не содержа ни "обветшалых речений" (определение Ломоносова), ни диалектизмов, ни "подлой" лексики. Современность и общенародность лексического состава бросается в глаза при спровоцированном самим поэтом (возможно, не без умысла) сопоставлением с теми текстами, которые послужили поводом для многих пушкинских строк. Сравним его

Как часто летнею порою,

Когда прозрачно и светло

Ночное небо над Невою

И вод веселое стекло

Не отражает лик Дианы...

с строками Гнедича (в пушкинских примечаниях: "Читатели помнят прелестное описание петербургской ночи...")

Вот ночь, но не меркнут златистые полосы облак.

Без звезд и без месяца вся озаряется дальность.

На взморье далеком сребристые видны ветрила

Чуть видных судов, как по синему небу плывуших.

Сияньем бессумрачным небо ночное сияет,

И пурпур заката сливается с златом востока:

Как будто денница за вечером следом выводит

Румяное утро...

или

С душою, полной сожалений,

И опершися на гранит,

Стоял задумчиво Евгений,

Как описал себя пиит.

со строками самого "пиита" Муравьева:

Вьявь богиню благосклонну

Зрит восторженный пиит,

Что проводит ночь бессонну,

Опершися на гранит...

Особенно показательно сопоставление, самим Пушкиным не провоцируемое, но напрашивающееся, тем более что "противником" здесь выступает А. Грибоедов:

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух из уст Эола;

То стан совьет, то разовьет,

И быстрой ножкой ножку бьет.

А. С Пушкин

О, кто она? - Любовь, харита,

Иль пери, для страны иной

Эдем покинула родной,

Тончайшим облаком обвита?

И вдруг - как ветр ее полет!

Звездой рассыплется, мгновенной

Блеснет, исчезнет, воздух вьет

Стопою, свыше окриленной....

Созданье выспреннего мира

Скользит, как по зыбям эфира

Несется легкий метеор.

А. С. Грибоедов (Телешовой)

Последнее сопоставление особенно наглядно демонстрирует значимость не столько словаря, сколько его реализации в тексте. Оба поэта для характеристики полета балерины (возможно, в одном и том же балете) прибегают к прецедентам античной культуры, но Грибоедов привлекает еще и восточный образ пери, после которой "родной" Эдем выглядит странновато. Пушкин дает динамичное неметафорическое, почти техническое описание движений балерины, ограничиваясь эпитетом полувоздушна и сравнением как пух из уст Эола, в то время как у Грибоедова и ветр, и звезда, и метеор, и свыше окриленная стопа балерины - но движение только декларировано, а у Пушкина оно изобразительно точно. Архаические ветр, зыби, окриленный грибоедовского текста не находят ни одного соответствия у Пушкина, пользующегося только об

Похожие работы

< 1 2 3 >