"Азбука классики" или азбука погрешностей?

Статья - Разное

Другие статьи по предмету Разное

Скачать Бесплатно!
Для того чтобы скачать эту работу.
1. Подтвердите что Вы не робот:
2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



"Азбука классики" или азбука погрешностей?

Ю.А. Сорокин, Институт Языкознания РАН

1. Этот вопрос я задал себе, когда прочитал книгу Гань Бао "Записки о поисках духов" (СПб., 2000 г.; перевод Л. Меньшикова), изданную в серии "Азбука классики", претендующей на ознакомление читателей с художественными произведениями, считающимися шедеврами. Иными словами, с книгами, идеальными в формальном (стилистическом) и содержательном (понятийном и тропологическом) отношении.

2. У книги Гань Бао есть и художественный редактор (Илья Кучма), что свидетельствует о том, что она не была безнадзорной. И все-таки ее словесно-когнитивная (и когитивная) фактура меня смущает. Наверное, потому, что в ней нет внутреннего равновесия, того психосхази-са, о котором пишет В.И. Самохвалова [14, 102-103] и который, в свою очередь, является следствием того, что можно было бы назвать вербосхазисом - когерентностью когитивно-когнитивных связей. Говоря иначе, наблюдаются сдвиги в "длине контекста", под которым подразумевают "...такой объем текста оригинала, которому можно указать притязающий на художественную эквивалентность объем текста в переводе... "длина контекста" может быть очень различной - словом, синтагмой, фразой, стихом, строфой, абзацем и даже целым произведением. Чем меньше длина контекста, тем "буквалистич-нее"...перевод" [4, 45-46]1.

По-видимому, допустимо считать, что наряду с длиной контекста существует и глубина контекста: конгруэнтность вербо-смысловых и когитивно-когнитивных связей, свидетельствующих о мере цельности художественного коммуниката и о его специфической ментальной конфигурации. Чем больше глубина контекста, чем он ментально кон-фигуративнее тем меньше поддается переводческой трансплантации.

Как это ни парадоксально, но самые глубокие контексты являются периферийными: "...наиболее "горячими" точками семообразовательных процессов являются границы семиосферы. Понятие границы двусмысленно. С одной стороны, она разделяет, с другой - соединяет. Она всегда граница с чем-то и, следовательно, одновременно принадлежит обеим пограничным культурам, обеим взимопроникаю-щим семиосферам. Граница би -и поли-лингвистична. Граница - механизм перевода текстов чужой семиотики на язык "нашей", место трансформации "внешнего" во "внутреннее", это фильтрующая мембрана, которая трансформирует чужие тексты настолько, чтобы они вписывались во внутреннюю семиотику семиосферы, оставаясь, однако, инородными" [9, 183] 3.

2 На мой взгляд граница/периферия это и ло-кус/фрагмент когиосферы икогниосферы. Для каждого такого локуса характерна своя семиотическая (когио-когнитивная) агрессия, позволяющая расширить сферу своего пребывания. Деформации в целостности / ментальной конфигурации переводного художественного коммуниката являются свидетельством его сопротивления чужой конгруэнтности и степени ее ассимиляции). В инородном, привносимом переводом, "...получает свой голос невыговариваемое..." [18, 249] а, точнее говоря, недоговариваемое, что не может не восприниматься как нарушение правил художественного общения, коммуникативно-поведенческий сбой в сфере допускаемых ментальных поступков. Иными словами, соотношение проговариваемого и недоговариваемого в переводном тексте является показателем успешности освоения чужой когио- и ког-ниосферы.

3 Особенно сложно выглядит это соотношение в поэтических текстах, подталкивая к тому, чтобы считать их непереводимыми или переводимыми условно. Что, например, недоговорил Л. Губанов в следующем четверостишии: "Сегодня посох бредил постным, // и, отряхая яблонь сплин, // твои глаза настали поздно, // а губы вовсе не взошли?" [5, 300].

Вне всякого сомнения помехой к усвоению чужой когио- и когниосферы является тот факт, что "...наиболее нас удовлетворяющие художники слова, Шекспиры и Гейне, это как раз те, которые умеют подогнать или приладить свою глубочайшую интуицию под естественное звучание обыденной речи. В их творчестве отсутствует впечатление напряженности. Их индивидуальная интуиция представляется законченным синтезом абсолютного искусства интуиции и индивидуализированного искусства, присущего языковому средству выражения. Читая, например, Гейне, мы впадаем в иллюзию, что весь мир говорит по-немецки. Материал "исчезает" [15, 198]. Исчезает именно потому, что он в высшей степени ограничен, существует как совокупность "мягких" (сугубо индивидуальных) коммуникативных знаков, стремящихся быть сложноорганизо-ванной единичностью/уникальностью, чья структура соответствует правилам "местного" лингвокультурального "отелевече-вания" [см. по этому поводу: 7, 62-64, 70, 74]. Показательно также, что, по мнению М.К. Мамардашвили, "не в коммуникации, в "телесном" emdeddment символически ["располагается" - Ю.С.] артикулированное знание о поведении мира (отличное от определяемых и коммуницируемых значений, являющихся их условием и порождающей основой, "незнаемо знаемой") и неотделимое от языковой конструкции, или, вернее, "языка тела" (хотя и отделимое от субъекта). Общение ...конструирование себя им, а не понимание друг друга. "Не существует отдельно от тела" - означает, что в том числе и в языковых правилах и нормах. Существование этого как топоса, места общения, конституирующего общающихся, и порождает иллюзию, что средства коммуникации сообщают о самих себе, содержат себя, а не о чем-нибудь другом вне их" [10, 86-S7]4.

Соглашаясь в целом с этими утверждениями М.К. М

s