Взыскующий Града

У великой литературы 20-х годов есть одно любопытное свойство. Со своими творцами она играла странные шутки: результат почти всегда оказывался

Взыскующий Града

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией

Взыскующий Града

Григорий Зобин

Духовный поиск Андрея Платонова

Несколько лет назад мне довелось видеть в Академическом молодёжном театре “Баню” Маяковского. Режиссёрское прочтение пьесы порадовало своей новизной и неожиданностью. В начале спектакля на сцене появлялся изобретатель машины времени Чудаков и задумчиво пел протяжную народную песню. Зрители видели перед собой извечный русский тип странника, искателя высшей правды, Небесного Града, который не согласен на меньшее, чем счастье всего рода человеческого. С одной разницей: Чудаков дитя эпохи перемены знаков, путаницы их, когда отрицательное воспринимается как положительное, а Град Небесный подменяется градом земным, куда путь лежит не через соработничество Богу, а исключительно через человеческие усилия. Изобретение Чудакова и есть попытка достичь царства правды и гармонии ускоренным путём научно-технического прогресса. Весь спектакль проходит под знаком вокзального ожидания. Люди сидят на чемоданах и ждут, когда же машина времени перенесёт их в светлое будущее. Наконец машина пущена. После того как она совершает своё действие, на сцене остаются лишь чемоданы и государственный человек Победоносиков. Людей нет. Машина перемолола и своего изобретателя, и тех, кто ожидал от неё чуда. Восторжествовал Главначпупс... И вдруг меня осенило: да ведь эта пьеса, по-новому прочтённная, с абсолютной метафорической точностью отражает самую суть нашей беды в XX столетии. И ещё: она прямой эпиграф и к судьбе, и к творчеству писателя, с максимальной глубиной воплотившего в себе этот страшный разлом, Андрея Платонова.

У великой литературы 20-х годов есть одно любопытное свойство. Со своими творцами она играла странные шутки: результат почти всегда оказывался противоположным изначальному замыслу. Объяснялось, впрочем, всё очень просто: у настоящего писателя чувство художественной и жизненной правды сильнее ложной идеологии, как бы искренне ни был он ей предан. Разумеется, речь не идёт о заведомых бездарностях и конъюнктурщиках. У них-то всё было “тип-топ”. Никаких разладов между замыслом и воплощением, идеей и действительностью, совестью и социальным заказом в отличие от подлинных художников, воспринимавших мир не в пример сложнее. Вспомним хотя бы Бабеля. Хотел в “Конармии” восславить революционное воинство а получился, помимо его желания, обвинительный акт. Грандиозная и страшная во всей своей неприглядности и нравственной запредельности картина гражданской войны, где отец пытает сына, а другой сын, мстя за брата, расстреливает отца. И обо всём этом обыденным корявым языком героя рассказа “Письмо”... Картина, исключающая готовые ответы. Или “Двенадцать стульев” и “Золотой телёнок” два величайших плутовских романа XXвека, изначально задуманных Ильфом и Петровым, чтобы показать, как новая жизнь изживает мешающие её великому строительству чуждые элементы. Но в результате этот “чуждый элемент” весёлый авантюрист Остап Бендер оказался единственным живым и ярким героем на фоне серой социалистической действительности. Помните его последние слова, когда он, избитый и ограбленный румынскими пограничниками, выходит на советский берег? “Не надо оваций. Миллионера из меня не получилось. Придётся переквалифицироваться в управдомы”. Наверное, не случайно в нашем кино 2030-хгодов так часто встречается типаж управдома. Словно бы вся советская жизнь “переквалифицировалась в управдомы”... А есенинская “Анна Снегина”? Лирический герой поэмы alter ego самого Есенина на вопрос мужиков “Кто Ленин?” отвечает: “Он вы”, что было созвучно тогдашнему настроению поэта. Но вспомним и другое. У кого из персонажей поэмы самый горячий восторг вызывает приход к власти большевиков? Кто первым начинает устраивать “коммуну в селе”? Пьяница и уголовник Прон Оглоблин... Наконец, “Дума про Опанаса” Багрицкого. Казалось бы, поэт всем сердцем с комиссаром продотряда Коганом, даже хочет умереть такой же смертью, но художественная ткань “Думы” намного сложнее авторских пристрастий. Вот главный герой её, Опанас один из многих, на ком сломалось время. Обычный слабый человек, захваченный водоворотом событий. Он не выбирает, выбирают за него. По слабости он оказывается в продотряде, не находя в себе силы сказать “нет”, по слабости же в банде Махно, по той же причине становится палачом Когана, сам того не желая... Не герой, что и говорить. Куда же Опанасу до Когана с его цельностью, твёрдостью, кристальной чистотой и беззаветной преданностью идее, за которую он и гибнет без страха и сомнений. Всё так. Но Коган не только готов погибнуть за идею. Он ни секунды не сомневается и в том, что во имя торжества светлого будущего необходимо уничтожать всех, кто тормозит движение истории вперёд. Например, крестьян, прячущих выращенный ими хлеб и не желающих отдавать его для нужд революции.

Глянет влево, глянет вправо,

Засопит сердито:

“Выгребайте из канавы

Спрятанное жито!”

Ну а кто поднимет бучу

Не шуми, братишка:

Усом в мусорную кучу,

Расстрелять и крышка!

Опанас же, при всей своей слабости и бесхарактерности, знает другое: ни одна идея не стоит человеческой жизни. Он ведь предлагает Когану бежать, хорошо понимая, чем это грозит ему самому у махновцев, как и у большевиков, разговор в таких случаях был только один. Опанаса и это не останавливает. “Кровь постылая обуза мужицкому сыну...” Но Коган сам решает свою судьбу по принципу “проиграл плати”. Его система взглядов полностью исключает милосердие. Он не способен принять его даже по отношению к себе. Опанас же, попав в плен к красным, мучимый совестью, признаётся в убийстве Когана. Хотя мог бы и не делать этого (кто там видел?) и как рядовой пленный понёс бы сравнительно более лёгкое наказание. Но обрёк себя на расстрел.

Разлюбезною дорогой

Не пройдутся ноги,

Если вытянулся Коган

Поперёк дороги...

Ну, штабной, мотай башкою,

Придвигай чернила:

Этой самою рукою

Когана убило!..

В отличие от Когана, Опанас через кровь переступать не умел...

В высшей степени эта особенность русской литературы 1920-х даёт о себе знать и в творчестве Андрея Платонова. Больше всего в “Чевенгуре”. Роман также замышлялся с целью показать осуществление вековой мечты человечества о всеобщем счастье в одном отдельно взятом уездном городке Воронежской губернии. Результат получился прямо противоположным. Бывало такое и прежде. Сервантес задумывал “Дон Кихота” как пародию на рыцарский роман, а открыл материк совести, подобно Колумбу, плывшему в Индию и неожиданно встретившему на своём пути Новый Свет. Родилась та книга, о которой Достоевский сказал, что когда Господь на Страшном суде спросит нас, что мы сделали, мы в своё оправдание покажем Ему “Дон Кихота” и ответим: “Господи, вот что мы сделали”. А “Бедная Лиза”? Ведь Карамзин вначале тоже хотел написать пародию на сентиментальную повесть, но после того, как она увидела свет, московские барышни из-за несчастной любви стали топиться в пруду у Симонова монастыря там же, где и Лиза.

“Чевенгур” претерпел столь же невероятную етаморфозу в процессе работы Платонова над ним. Задуманный как утопия, он стал одним из первых романов-антиутопий в XXвеке. Больше того: “Чевенгур” замкнул собой целую традицию в истории мировой литературы от Платона до Платонова. (Каким-то немыслимым велением высшего юмора столкнулись в многовековом споре два этих, таких созвучных, имени.) Именно Платон в своей книге “Государство” первым создал модель некоего идеального общества, в котором мудро руководят философы, а искусство допускается лишь для обслуживания государственных нужд.

Прошло более семи столетий, и ученик Платона, а одновременно и его “крёстный отец” святой Августин написал книгу “О Граде Божием”, где, споря с учителем, утверждал, что невозможно построить в истории чисто человеческими силами царство благоденствия и справедливости: все эти попытки устроиться с комфортом на земле без Бога обернутся лишь ещё большей бедой. Полнота счастья и осуществление всех людских чаяний совершатся только в грядущем Царстве Божием, в “жизни будущего века”, ради которой мы и призваны здесь трудиться... Но Августин так и не был услышан. Мечта об идеальном общественном устройстве уже в этом мире не покидала человечество. Традицию платоновского “Государства” продолжили и Кампанелла с его “Городом Солнца”, и Томас Мор, автор знаменитой “Утопии”, которая и дала название жанру. Совершенно неожиданное направление приняла она у Руссо, который видел идеал не столько в будущем, сколько в прошлом в “естественном”, природном состоянии человека. Стоило лишь вернуться к нему и гармония была бы восстановлена. Здесь слышались отголоски античного мифа о “золотом веке”, периодически повторяющемся после смены цикла худших времён. Для мысли Руссо источником был не столько Платон, сколько Гесиод и Вергилий с его “Четвёртой эклогой”.

У руссоистской утопии было одно свойство, в корне отличающее её от платоновской традиции. Если у Кампанеллы, Томаса Мора, мыслителей эпохи Просвещения, социал-утопистов, в том числе Чернышевского, и даже у одного из их наследников в XXстолетии замечательного экономиста А.Чаянова, чья книга “Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии” под псевдонимом “Н.Кремнёв” была хорошо известна Андрею Платонову, построение идеального общества достигалось путём социальных изменений и технического прогресса, то Руссо полностью его отрицал. Для него “золотой век” означал возвращение к природе. Скрытый подспудный спор с руссоистской утопией в русской литературе XIXвека был очень силён: достаточно вспомнить пушкинских “Цыган”, “Казаков” Л.Толстого, “Сон смешного человека” Достоевского. Интересно, что и в “Чевенгуре” можно найти ассоциативные связи с идеями Руссо: так, обитатели чевенгурской коммуны уравнивают в правах культурные злаки с дикими растениями и отказываются возделывать землю едят то, что рождается самосевом. Кстати

Похожие работы

1 2 3 4 5 > >>