Великий князь Константин Константинович и писатель И.А. Гончаров

Чрезвычайно любопытны в переписке Гончарова и Великого князя как раз те моменты, которые соотносятся с религиозными мотивами поэзии К. Р.

Великий князь Константин Константинович и писатель И.А. Гончаров

Статья

Литература

Другие статьи по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
лова, каждый взгляд и шаг начертаны, и сжаты в строгих пределах Евангелия и прибавить к этому, оставаясь в строгих границах христианского учения, нечего, если только не идти по следам Renan: т. е. отнять от И<исуса> Х<риста> Его божественность и описывать Его как "charmant docteur, entoure de disciples, servi par des femmes" [2] , "проповедующего Свое учение cреди кроткой природы, на берегах прелестных озер" и т. д., словом, писать о Нем роман, как и сделал Renan в своей книге "La vie de Jesus Се [3] …Всем этим я хочу только сказать, какие трудности ожидают Ваше высочество в исполнении предпринятого Вами высокого замысла. Но как Вы проникнуты глубокою верою, убеждением, а искренность чувства дана Вам природою, то тем более славы Вам, когда Вы, силою этой веры и поэтического ясновидения дадите новые и сильные образы чувства и картины и только это, ибо ни психологу, ни мыслителю-художнику тут делать нечего… Сам я, лично, побоялся бы религиозного сюжета, но кого сильно влечет в эту бездонную глубину тому надо писать". Этот главный вопрос об изображении Спасителя в художественном произведении Гончаров, видимо, помог решить для себя Великому князю. К. Р. очень деликатно подошел к этой проблеме. В его драме, изображающей последние дни земной жизни Иисуса Христа, о Нем лишь говорят персонажи пьесы, но Его Самого мы не видим. Опытный художник, Гончаров предусмотрительно предупреждает своего литературного ученика о возможности серьезных ошибок при обращении к религиозным сюжетам. Ведь с этой точки зрения его не всегда устраивала даже поэзия Пушкина и Лермонтова. В одном из писем он замечает: "Почти все наши поэты касались высоких граней духа, религиозного настроения, между прочим, величайшие из них: Пушкин и Лермонтов; тогда их лиры звучали "святою верою"… но ненадолго, "Тьма опять поглощала свет, т.е. земная жизнь брала свое. Это натурально, так было и будет всегда: желательно только, чтоб и в нашей земной жизни нас поглощала не тьма ее, а ее же свет, заимствованный от света… неземного".

С этих позиций обсуждает он с Великим князем и его поэмы "Севастиан-мученик", "Возрожденный Манфред", и лирику.

Поэма "Севастиан-мученик" была завершена Константином Константиновичем 22 августа 1887 года. Она является поэтическим переложением жития св. Севастиана, хотя и с некоторыми отступлениями. Житие это не слишком широко распространено на русском языке. Св. Севастиан родился около 250 года в Нарбонне, учился в Милане. Будучи тайным христианином, вступил в армию, чтобы быть полезным своим братьям-христианам во время гонений Диоклетиана и, по возможности, обращать в христиан язычников. Он так хорошо сохранял свою тайну, что император Диоклетиан назначил его командиром преторианцев в то самое время, когда епископ Гай провозгласил Севастиана защитником Церкви. Когда открылась его принадлежность к христианству, он был подвергнут жестоким мукам, от которых скончался. Христианке Люцине в сонном видении было открыто, где находится его тело, и она перенесла его в катакомбу в 288 году.[4]

Трудно сказать, чем именно поразило житие св. Севастиана Великого князя. Возможно, тем, что переложение позволяло Константину Романову развить в поэме автобиографические мотивы. Ведь дневники Великого князя дают представление о том, что он чувствовал себя в царском окружении не всегда уютно. Его внутренняя жизнь характеризуется некоторой нравственной оппозицией к власти. Это была "домашняя фронда". В Константине Константиновиче, в отличие от его двоюродного брата Великого князя Сергея Александровича, были ослаблены державно-государственные инстинкты: скорее он тяготел к частной жизни. Он каким-то образом пытается отгородиться от державных (и в то же время, как субъективно видится князю, лично корыстных) интересов семьи Романовых. Его душа тяготеет к семье, к искусству, к общению с людьми литературного и артистического круга, к религии. В своем дневнике он записывает: "Меня в высших сферах считают либералом, мечтателем, фантазером и выставляют таким перед Государем. И он, думается мне, сам приблизительно такого обо мне мнения" [5] . В этом, несомненно, была доля правды. В стихах и дневниках Константина Константиновича (как, например, при описании событий 1896 года на Ходынском поле) слышны демократические мотивы. Иногда он даже начинает подражать Некрасову:

Умер бедняга! В больнице военной

Долго, родимый, лежал;

Эту солдатскую жизнь постепенно

Тяжкий недуг доконал…

Рано его от семьи оторвали:

Горько заплакала мать,

Всю глубину материнской печали

Трудно пером описать!

("Умер")

Несоответствие своего положения и своей внутренней жизни князь, очевидно, считал своего рода "мученичеством". Во всяком случае, в поэме "Севастиан-мученик" проявляется не только религиозность князя, но и его скрытная "родственная" оппозиционность "высшим сферам". Именно о себе пишет К.Р., говоря о св. Севастиане:

Что людьми зовется верхом счастья,

То считал тяжелым игом он.

Но, увы, непрошенною властью

Слишком рано был он облечен!

В письме к Великому князю от 6 марта 1885 года Гончаров выражает свое мнение о другой капитальной вещи Константина Константиновича поэме "Возрожденный Манфред", явившейся своеобразным поэтическим продолжением романтической драмы Байрона "Манфред". Если произведение Байрона завершается смертью героя, то К.Р. изображает загробные переживая Манфреда, его надежды, его стремление к Богу. Гончаров совершенно не согласен с авторским замыслом Великого князя. М притом не согласен как христианин, как церковный человек. К.Р. дарует своему герою Манфреду спасение. Бог прощает его грешную душу. Тема поэмы Божие милосердие. Однако Гончаров призывает своего подопечного "трезвиться" и вспомнить, что Бог не только милостив, но и справедлив: "Я прочел возвращаемую при этом рукопись "Возрожденный Манфред" и поспешаю благодарить Ваше Высочество за доставленное мне удовольствие и за доверие к моему мнению.

Вам угодно, чтобы я отнесся к новому Вашему произведению "сочувственно и строго": отнестись не сочувственно нельзя, а строго можно и должно бы, по значительной степени развившегося Вашего дарования, но не следует, как по причине избранного Вами сюжета, так и потому, что Вам приходилось копировать Ваш этюд с колоссальных образцов "Манфреда" Байрона и "Фауста" Гете. Не мудрено, что внушённый ими сколок вышел относительно бледен.

Извините, если скажу, что этот этюд есть плод более ума, нежели сердца и фантазии, хотя в нем и звучит (отчасти) искренность и та наивность, какую видишь на лицах молящихся фигур Перуджино. Но если есть искренность и наивность, то нет жара, страстности, экстаза, какие обыкновенно теплятся в уме и сердце горячо верующих, оттого и кажется, что это, как я сейчас сказал, есть более плод ума, пожалуй, созерцательного, но не увлечения и чувства. По этой причине мало силы, исключая двух-трех монологов, один Аббата и другой Астарты. Если бы, кажется мне, посжать, посократить, иные диалоги свести в одно от этого исчезли бы повторения, и этюд выиграл бы в силе. Теперь он кажется не свободно, без задней мысли начертанной широкой картиной художника, а скорее правильно, холодно исполненной задачей на тему о тщете земной науки и о могуществе веры в вечное начало и т. д.

Но тема эта, хотя и не новая, но прекрасная, благодарная и для мыслителя, и для поэта. У Вас она отлично расположена: душа, сбросившая тело, внезапно очутилась над трупом его; над ним горячо молится монах; бессмертная, "другая" жизнь уже началась: какой ужас должен охватить эту душу, вдруг познавшую тщету земной мудрости и ложь его отрицаний вечности, божества и проч.! И какое поле для фантазии художника, если он проникнет всю глубину и безотрадность отчаяния мнимого мудреца, все отрицавшего и прозревшего поздно. Раскаяние по ту сторону гроба по учению веры не действительно: он, перешагнув за этот порог, должен постигнуть это, т. е. что нет возврата, что он damnatus est (признан виновным В.М.).

Вот это отчаяние одно, по своему ужасу и безвыходности могло бы быть достойною задачею художника! Образцом этого отчаяния и должна бы закончиться картина! Пусть он погибает! Он так гордо и мудро шел навстречу вечности, не верил вечной силе и наказан: что же нам, православным, спасать его! Если же всепрощающее божество и спасет, простит его то это может совершиться такими путями и способами, о каких нам, земным мудрецам и поэтам, и не грезится! Может быть, в небесном милосердии найдут место и Каин, и Иуда, и другие.

А у нас, между людьми, как-то легко укладывается понятия о спасении таких героев, как Манфред, дон-Жуан и подобные им. Один умствовал, концентрировал в себе весь сок земной мудрости, плевал в небо и знать ничего не хотел, не признавая никакой другой силы и мудрости, кроме своей, т. е., пожалуй, общечеловеческой и думал, что он бог. Другой беспутствовал всю жизнь, теша свою извращённую фантазию и угождая плотским похотям, потом бац! Один под конец жизни немного помолится, попостится, а другой, умерев, начнет каяться и, смотришь, с неба явится какой-нибудь ангел, часто дама (и в "Возрожденном Манфреде" тоже Астарта) и Окаянный Отверженный уже прощен, возносится к небу, сам Бог говорит с ним милостиво и т. д.! Дешево же достается этим господам так называемое спасение и всепрощение!

За что же другим так трудно достигать его? Где же вечное Правосудие? Бог вечно милосерд, это правда, но не слепо, иначе бы Он был пристрастен!

При том же "Возрожденный Манфред" и в небо, в вечность, стремится через даму и ради нее и там надеется, после земного безверия, блаженствовать с нею и через нее, все

Похожие работы

< 1 2 3 >