Боленосный трагизм Ф.М. Достоевского

Курсовой проект - Литература

Другие курсовые по предмету Литература

Для того чтобы скачать эту работу.
1. Подтвердите что Вы не робот:
2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



quot;роковой". Как и в Иване, в ней меньше стихии русского хаоса. Как Иван исходит из надуманной любви к человечеству (ср. инквизитора, который, не любя людей по-настоящему, хочет их осчастливить), так Катерина Ивановна из надуманной любви, в большой мере основанной на самолюбии, хочет насильно сделать Дмитрия навсегда счастливым.

Другое дело Грушенька, "самая фантастическая из фантастических созданий", "яростная" и "неистовая", переменчивая, отчасти из своеволия, она отдается своим чувствам и порывам, не останавливается перед тем, чтобы подразнить и взбесить Катерину Ивановну, завлекает и дразнит влюбленных отца и сына, даже задумала "проглотить" Алешу, но не совершает серьезных дурных поступков. Разумеется, в ее жизни больше "хаоса" и она в этом смысле ближе к Дмитрию Карамазову, И что самое главное, она, так же как и он, готова признать себя самой худшей ("Я сердцем дурная, я своевольная", "зверь я", "я низкая", "я виноватая"), но верит в Бога, хочет молиться, готова к жертвам и страданиям. В ней тоже совершается после ареста Дмитрия "некоторый переворот духовный" - Грушенька хочет теперь "трудиться", "землю пахать". Она отмечена "русской красотой" и, так же как Дмитрий, всячески воплощает русское начало. Не случайно разлаживается любовь с "полячком", с "прежним, бесспорным". Разумеется, ни о какой "русскости" при описании красоты Катерины Ивановны речь не идет.

В сущности, в "Братьях Карамазовых" вырисовываются три пары: Иван-Катя ("благородные" мечтатели), Дмитрий-Грушенька (связанные с народной почвой "грешники", способные покаяться и вырастить в себе нового человека), Алеша-Лиза (еще не до конца определившиеся по молодости, особенно она).

болевой эффект достоевский эстетика роман

1.2. Проблема хаоса

 

"Братья Карамазовы" рисуют картины русского хаоса на всех уровнях и пути выхода из него, правда, едва намеченные, хотя и прогнозируемые с большой настойчивостью. Кульминацией хаоса является изображение семейного разлада и отцеубийства. Хаосу противостоит церковь как центр космоса. Что касается нерусского (в основном - западного) мира, то там только безнадежная "могила". "Россия не Россия" - одна из важнейших оппозиций. Уже на первых страницах появляется "просвещенный, столичный, заграничный европеец", хранящий память о парижской революции, живущий преимущественно в Париже и ведущий "нескончаемый процесс против монастыря", против "клерикалов", и он - даже на фоне все время его "передразнивающего, дрянного, развратного" и "бестолкового", "сладострастнейшего" "злого шута" Федора Карамазова, крайнего представителя русского хаоса, - кажется еще неприемлемей. Федор Карамазов дразнит и высмеивает достойных монахов, но даже самый гнусный "анекдотец" его (о святом, который лобызал свою голову) оказывается заимствованным у "европейца" Миусова. В сущности, Федор Карамазов только дразнит монахов, а Миусов ведет против них процесс и почитает за честь бороться с "клерикалами". И это при том, что Федор Карамазов заявляет: "Россия свинство как я ненавижу Россию" (XIV, 122). Соответственно и реальный отцеубийца Смердяков восклицает: "Я всю Россию ненавижу" (205). Даже в речи защитника на суде упоминается о том, что Смердяков "Россию проклинал". Известно, что он мечтал об эмиграции, учил для этого французский язык. Соседская дочка говорит, что он "точно иностранец". Замечу в скобках, что русские черты находят и у Смердякова. И Федор Карамазов вынужден признать то же и про себя, что он "русский человек".

На другом полюсе - мнимый отцеубийца Дмитрий Карамазов, который признается: "Россию люблю, Алеша, русского Бога люблю, хотя сам и подлец...", "Америку ненавижу", "не мои они люди, не моей души". И Алеша ему горячо сочувствует, в то время как Иван Карамазов мечтает "в Европу съездить... на самое дорогое кладбище". Дмитрий Карамазов предлагает поляку, приехавшему сватать Грушеньку и обрисованному крайне неприязненно, выпить за Россию, но тот отказывается, ибо не признает ее нынешних границ. Отвратительный "полячек" противостоит глубоко русскому Дмитрию Карамазову. Отношение к России и Западу оказывается, таким образом, лакмусовой бумажкой, разделяющей относительно положительных и относительно отрицательных персонажей. Не случайно и главной положительной героине Грушеньке приданы черты "русской красавицы" ("русская красота" - темно-русые волосы, бела лицом, серо-голубые глаза, взгляд ее веселил душу). Так же не случайно Федор Карамазов по внешности сравнивается с римлянином эпохи упадка, а его бизнесменство - следствие учебы у евреев. Русский народ сохранил веру в Бога, именно в живого "русского Бога", и сам является богоносцем. Зосима вещает: "Берегите же народ... ибо сей народ - богоносец", "неустанно еще верует наш народ в правду", "кто не верит в Бога, тот и в народ Божий не поверит". Даже "русские преступники еще веруют" - говорится в другом месте (60). Понятие "русскости" неотделимо от понятий "народности" и "веры в Бога". Эти три элемента, тесно связанные между собой, определяют некий позитивный "спасительный" комплекс. Поэтому наряду с оппозицией русское / нерусское в "Братьях Карамазовых" и вообще у Достоевского - в его мироощущении, реализованном в произведениях, - имеет место оппозиция вера в Бога / безверие, определяющая возможность спасения души, преодоления хаоса, а также оппозиция народный / ненародный, в том числе аристократический и интеллигентский.

Вера / безверие также противопоставляет положительных и отрицательных персонажей. О Федоре Карамазове сказано, что "сам он был далеко не из религиозных людей"; когда он спрашивает у своих сыновей, есть ли Бог, то Иван отвечает - нет, а Алеша - да. Разумеется, не верят в Бога ни "западник" Миусов, ни лицемерный семинарист-карьерист с социалистическим душком Ракитин ("Ах, не любит Бога"). Дмитрий Карамазов, какими бы не были его недостатки, поет "славу высшему на свете, славу высшему во мне", "Бога и его радость" он любит, как мы знаем, "русского Бога", и обращается к нему со словами: "пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и Твой сын. Господи, и люблю Тебя" (99), "люблю Тебя, Господи" (377). Дмитрий не убил отца, потому что "Бог сторожил меня тогда" (355).

На уровне поступков святые люди Достоевского унылы и бледны на фоне яркого разнообразия его грешников. В святости есть некая жертвенно-нудительная обреченность. Так, князь Мышкин предчувствовал, что... непременно втянется в этот мир безвозвратно, и этот же мир и выпадет ему впредь на долю [Достоевский 8, 256]. В грехе есть свобода гибельного восторга. Всемирная гармония и мировая Красота как онтологические итоги положительного бессмертия в дольнем своем самопредъявлении - всего лишь дьяволов водевиль и гротескная дьяблерия самообмана. Подпольный человек Достоевского - это разочарованный человек, он прошел путь от очарования к разочарованию, и в обоих состояниях не нашел искомой полноты прекрасного. Его эстетика жизни - это эстетика не находок и благодатных трофеев обещанной гармонии, а эстетика ее поисков, самоценного и чреватого греховными приключениями. Эстетический авантюризм в этом смысле сближает Раскольникова, Ставрогина и Фёдора Павловича Карамазова. Они метафизически родственны в том убеждении, что эстетически оформленный грех уже и не грех вовсе, не проступок, а поступок, которым, конечно, гордиться не стоит, но зато он дарит ощущением внутренне состоявшейся личности. Это попытка войти в Рай с черного входа, минуя ангела-сторожа с пылающим мечом. Но у Рая нет черной лестницы, и Петр Золотые ключи твердо знает свои обязанности.

Если мир устроен подло (водевиль), то подлость, не становясь добродетелью, претендует на роль естественной меры злой жизни по условиям общественного договора. Этот руссоистский термин по закону нравственного перевертыша маркирует теперь принятый людьми закон жизни: война всех против всех, эстетика соблазна и троглодитство. Так общественный договор (плод утопической веры в доброе человечество) обратился в общественный зговор, т.е. в глобальное взаимоумышление всех единиц социума в самом умышленном городе на свете.

Красота в дольнем мире - и тварная, и творимая, и сотворенная, и творящая - это красота, отягощенная всеми следствиями первородной греховности, т.е. той исходно-исконной порчи, которой подвержена вся онтология непрерывно стареющего мира. Вот почему красота почти всегда метафизически соседствует смерти как мировой человеческой неудаче (Бог смерти не создавал, как не создавал времени) и сближена с образами тления и разложения в плане вполне физическом. Можно сказать: Смерть прекрасна!, но нельзя - прекрасное есть смерть.

В определениях красоты Достоевский поддавался порой гипнозу нормативной эстетики демократов, невольно переходя на понятный для них язык. Вот одна из таких формул, где один термин (красота) определяется через его категориальные соответствия (гармония, идеал): красота есть гармония; в ней залог успокоения; она воплощает человеку и человечеству его идеалы . В этой фразе лишь словечко успокоение работает на авторский смысл: оно ведет за собой значимую для религиозной эстетики Достоевского цепочку: вера, надежда, любовь, тайн