Библейские мотивы в творчестве М.Ю.Лермонтова

Дипломная работа - Литература

Другие дипломы по предмету Литература

Скачать Бесплатно!
Для того чтобы скачать эту работу.
1. Пожалуйста введите слова с картинки:

2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



а благодатная

В созвучьи слов живых

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них [1,II,49].

Самое простое, почти детское, услышал в Лермонтове народ: молитву. Но это было не так -то просто.

Есть речи: значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно [1,II,65].

Часто и сам Лермонтов говорил речи - "значенье ничтожно"; хотел, чтобы и другие слышали от него лишь эти речи, но в них, там, - как за синими глазами податливой служанки, - слышал другое значение, другой познавал смысл:

Душа их с моленьем,

Как ангела, встретит

И долгим биеньем

Им сердце ответит [1,II,78].

После Лермонтова, - как значится в описи его имущества, - осталось "четыре образа и серебряный нательный крестик, вызолоченный с мощами".

Существует рассказ о том, что Лермонтова, печоринствующего отрицателя, злого Лермонтова, один из его товарищей застал однажды в церкви. Он молился на коленях [30,20].

Таким же тайным молитвенником, явным отрицателем, был он и в жизни, и в поэзии. Быть может, ни у одного из русских поэтов поэзия не является до такой степени молитвой, как у Лермонтова, но эта его молитва - тайная.

Лермонтов слыл безбожником - и в общем-то, слывет им доныне. "Лермонтов не был никогда религиозным человеком", - утверждали многие литераторы, критики, академики, повторяя здесь лишь то, что почти всеми думается о Лермонтове.

И все же, может быть, правда о нем - то, что увидел заставший его в церкви товарищ, а не то, что видели его критики, друзья и враги? Молитва Лермонтова тайна, сокровенна; хула - явна, приметна. Молитва его стыдлива, она боится, чтоб не нарушилось её одиночество, и она сознательно скрытна, затаенна.

В не предназначавшейся для печати автобиографической поэме "Сашка" есть место, решающее спор о первичной, изначальной религиозности Лермонтова:

Век наш - век безбожный;

Пожалуй, кто-нибудь, шпион ничтожный

Мои слова прославит, и тогда

Нельзя креститься будет без стыда

И поневоле станешь лицемерить,

Смеясь над тем, чему желал бы верить [1,III,412].

Боязнь "шпиона ничтожного" сделала молитву поэта скрытной, утаенной, как будто не существующей.

Но навсегда осталась привычка "поневоле лицемерить" - под явной маской воинствующего отрицателя хранить тайную молитву.

Редко где Лермонтов так глубоко проникал в свою творческую личность, так ясно понимал её и обрисовал столь отчетливо, как в "Молитве" ("Не обвиняй меня, всесильный...") 1829 года. Здесь отступают на второй план возможные переклички с подобными вещами в европейской поэзии. Ощущение и осознании 15-летним(!) автором своего дара слишком подлинны в этом раннем шедевре, воззвания к Богу слишком откровенны и горячи и рождаются на глазах читателя.

Лермонтов уже в этом стихотворении обнаруживает неистребимую противоречивость своей натуры (и человеческой природы вообще). Одной стороной она навеки прикована к "мраку земли могильной", и "дикие волненья" этого мира безраздельно владеют сердцем поэта. Другой стороной она влечется к Богу и знает высшие и вечные ценности.

"Молитва" начинается как покаянное обращение к "всесильному", который может обвинить и покарать за недолжное (за упоение земными страстями):

Не обвиняй меня, всесильный,

И не карай меня, молю,...

А дальше следует цепь придаточных анафорических предложений ("За то, что..."), составляющих первую строфу - период, где поэт перечисляет все свои грехи:

За то, что мрак земли могильный

С её страстями я люблю;

За то, что редко в душу входит

Живых речей твоих струя;

За то, что в заблужденье бродит

Мой ум далеко от тебя;

За то, что лава вдохновенья

Клокочет на груди моей;

За то, что дикие волненья

Мрачат стекло моих очей;

За то, что мир земной мне тесен,

К тебе ж проникнуть я боюсь,

И часто звуком грешных песен

Я, боже, не тебе молюсь [1,I,65].

Но одновременно с покаянной интонацией ощущается в этих строках и чуждая молитве интонация самооправдания. Возникает нарастающее напряжение мольбы - спора, драматизм борьбы, в которой нет победителя и где покаяние всякий раз оборачивается несогласием, утверждением своих пристрастий и прав.

В быстрой смене состояний рождения трагически противостоящее всевышнему "я": из неслиянности двух голосов - покаяния и ропота - растет чувство тревоги; нарушена органическая связь между "я" и богом, которая все же признается животворной:

... редко в душу входит

Живых речей твоих струя (сравните евангельские образы: "вода живая", "вода,текущая в жизнь вечную" и наиболее соответствующее слову Лермонтова - "глаголы вечной жизни").

И все чаще место "живых речей" занимают "заблужденья", душу захлестывают неистовые стихии(клокочущая "лава вдохновенья", "дикие волненья" земных страстей); гордость не дает принять мир таким, каков он есть, а смириться и приблизиться к всесильному - страшно:

Мир земной мне тесен,

К тебе ж проникнуть я боюсь,

потому что это означает отказ от своего пусть грешного, но исполненного неистребимой жажды жизни "я"; и, наконец, неожиданное вторжение в обращение к творцу - молитвы к неведомому, не - богу:

Я боже, не тебе молюсь.

Моление о прощении все более заглушается интонацией оправдания своих страстей и заблуждений, выступающих как самостоятельные воле героя силы, а в подтексте - недоумение перед лицом Творца, наделившего его всем этим, которое во второй строфе о

s