Современное искусство и учение Лессинга о границах живописи и поэзии

Дипломная работа - Литература

Другие дипломы по предмету Литература

Для того чтобы скачать эту работу.
1. Подтвердите что Вы не робот:
2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



свободного художника Илья Кабаков стал весьма уважаемым в стране мастером детской книги. По правде говоря, я не вполне верю в искренность его отмежевания от этого круга собственных работ. Уж слишком в них много живого юмора, выдумки, занятных подробностей и какой-то очень детской нарядности, чтобы признать в них вот так, совсем без души скроенные ремесленные поделки. В них выстроено очень своё кабаковское, совсем не свойственное его тогдашним коллегам по творческому цеху пространство. Так что отказ этот - скорее гордая поза, результат определённой художественной политики, чем констатация реального факта творческой биографии мастера. Тем более что графический язык и стилистика этих ранних производственных работ мастера интересно и многообразно развиты и обыграны позднее в его альбомах. Эту прямую связь отмечают едва ли не все писавшие о них критики. Но важно заметить, что детские истоки языка концептуалистской графики Кабакова - не только след давних биографических обстоятельств. Ведь и сам принцип целостного словесно-зрительного повествования, сливающего иллюстрации и текст в нерасчленимые образы, издавна развивался именно в детской книге. Ещё во времена обериутов в детских журналах разрабатывалась, в частности, игровая техника подмены слова в тексте рисунком. В структуру иллюстрации уже тогда активно вводились разного рода надписи, а в книжках-картинках, напротив, повествование нередко обходилось вовсе без текста.

Однако Кабаков не ограничился заменой тематики и адреса. Графический язык книжки-картинки, сохранив свою повествовательную конкретность, органическое сродство со словесным рассказом и близкое художнику детское игровое начало, приобрёл в его Десяти персонажах новые качества. Он получил новую свободу произвольных стилевых и пространственных трансформаций и многослойных смысловых ассоциаций. Взаимодействие изображения и слова в пространстве смысла обострилось. Графика оказалась субъективной, обрела редкую способность воплощать индивидуальные качества психологии тех или иных персонажей.

Среди многочисленных форм, в которых воплощает Илья Кабаков свои нередко парадоксальные замыслы, его альбомы наиболее близки к привычному строю произведений традиционного изобразительного искусства: простые ряды связанных определённой последовательностью графических листов. Однако смысловая структура каждого из этих рядов весьма специфична. Она отсылает зрителя скорее к литературному, чем к собственно изобразительному замыслу. Впрочем, эта особенность в той или иной степени вообще характерна для концептуализма.

Каждый альбом рассматриваемого монументального цикла - графически оформленное повествование от лица одного из десяти персонажей, сопровождаемое довольно сложной системой словесных комментариев. Рисунки и тексты помещены в свою очередь в педантически разработанную структуру графических рамок и членений, превращающих альбомный лист в некий аналог книжной страницы. Так же тщательно выстроена иерархия крупных, средних и совсем мелких надписей, отчётливо связанных с характерной каллиграфией кабаковских детских книжек. Одним словом, обширный повествовательный замысел крепко скован стройной графической конструкцией.

И столь же строго организована архитектоника этого многопланового повествования, изобретательно меняющего свой графический язык от альбома к альбому, однако повторяющего каждый раз однохарактерные и образующие целостную структуру элементы. Всё это подобно строению обширного романа со многими, не пересекающимися, но ясно соотнесёнными линиями рассказа.

Такого же рода литературными параллелями оперирует, объясняя свой замысел, и сам художник: Автор пробует выразить различные беспокоящие его проблемы не прямым, так сказать, способом, а воспользоваться для этого своеобразными героями, персонажами, точно таким же образом, как поступает любой писатель, когда высказывает различные идеи, не только персонифицируя их в определённых лицах, психологизируя их (пример Достоевского здесь очень уместен). Показательно, как обставлял Кабаков демонстрацию альбомов у себя в мастерской. Книга устанавливалась на мольберт, и он сам перелистывал страницы и читал текст публике. Такой перформанс мог длиться 2 - 4 часа. Просмотр цикла превращался тем самым в организованное изобразительно-словесное зрелище, своего рода спектакль.

Кто же они, эти десять персонажей, ни разу нам в лицо не показанные (приём, типичный для Кабакова), а лишь иронически представленные в текстах и заголовках соответствующих альбомов: Вокноглядящий Архипов, Математический Горский, Полетевший Комаров, Украшатель Малыгин, Вшкафусидящий Примаков и другие?

Каждый раз обозначенное художником имя, сам звук его и каллиграфическое начертание заставляют нас остро ощутить незримое присутствие определённого человека. Он нам представлен хотя и косвенно, но отчётливо, проявлен больше всего в самом строе графического рассказа, в характере рисования, совершенно меняющегося от одного гротескного героя к другому. Ведь все картинки, равно как и пояснения к ним, исполнены здесь как бы самими персонажами. Они даны, так сказать, от первого лица и зримо представляют странный мир каждого из них.

Конечно же, это люди не от мира сего, на первый взгляд, только чудаки, а точнее сказать, попросту тихие сумасшедшие, живущие каждый в своей выдуманной реальности. Все они с головой ушли от обычной жизни в сочинённые ими миры собственных, большей частью вполне абсурдистских рисунков. И вот почему у каждого - не только свой личный фантасмагорический сюжет, но и особенный, порой очень изощрённый, способ построения пространства графического листа. Но об этом позже. Сперва - о предмете повествования, о мире, каким он, очевидно, рисуется больным головам пациентов не названной автором психиатрической больницы.

Вот, скажем, Вшкафусидящий Примаков, пристрастившийся с детства к тесноте и темноте замкнутого глухого пространства, где его никто не тревожил, и лишь по звукам представляющий себе всё, что происходит снаружи, в комнате. Сама эта комната, типичная для среднего советского быта, изображена на листах альбома весьма натурально, приёмами, откровенно идущими от детской книжки. Однако темнота в шкафу передана при этом вполне условно: зачернённой, слегка рябящей поверхностью листа.

Сидя там, я воображал себе, как я вылетаю из шкафа, поднимаюсь над городом и над всей землёй, и исчезаю в небе…, - объясняет Примаков. И в соответствии с этим мы далее, на листах Второго альбома Примакова (Из шкафа), видим мир взглядом этого улетающего ввысь персонажа. Сперва мамину комнату, затем двор, разумеется, сверху, улицу Розы Люксембург… Масштаб рисунка становится всё мельче, подробности исчезают, листы пустеют. Следуют: город Рогачев, Усть-каменский район, Черниговская область, Багдасарский край, Земля, Небо (оно обозначено красной надписью в верхнем углу пустого листа). И наконец - Эфир, Небо II, Меон (девственно чистый прямоугольник обведённого рамкой экрана). В конце альбома, в таких же рамках - словесные комментарии родных и знакомых, рассказывающие о странностях героя. И вот - третий альбом, где Примаков произносил только бессмысленные слова: Свежая морковь; Свежий огурец … Белое облако … Сильный свет. Потом идут лишь какие-то отдельные буквы. Обрывки текста витают в пространстве листа, накарябанные на каких-то полосках. Сходя к концу на нет, они завершаются опять чистым полем экрана. Простодушные комментарии родных сообщают, что, когда открыли шкаф, Примакова в нём не оказалось...

Ещё три листа под рубрикой Общий комментарий содержат соображения о случае Примакова неких посторонних лиц, скорее всего - психиатров. Эти же три человека, Коган, Шефнер и Лунина, комментируют и в других альбомах мотивы поведения различных персонажей. Проходя через всю словесно-графическую эпопею Кабакова, они, тем самым, объединяют и скрепляют её.

Очевидно, что тесно сплетённые ряды последовательных картинок и сложно иерархизированных текстов, одинаково заключённых в повторяющиеся графически строгие рамки, соединены в развернутое, но целостное повествование. Пронизанное типично кабаковской иронией, оно переливается оттенками бытового натурализма и гротеска, скрещениями обыденности и абсурда. Болезненным фантазиям персонажа (представленного в качестве автора рисунков!) аккомпанируют прозаические, якобы объективные голоса различных комментаторов.

Литературная основа всего этого изобразительно-словесного текста очевидна и сознательно подчёркнута - характерной для книги композицией альбомов, развитой системой титульных листов и шмуцтитулов, введением иронических эпиграфов и т.п. Ощущение, что перед нами вовсе не графический цикл, а именно в необычной - не чисто словесной - технике выполненный роман, по мере углубления анализа лишь укрепляется.

Легко предположить, что в основе литературно-изобразительных игр Ильи Кабакова лежит прочная традиция иллюстрированной книги как синтетического словесно-зрительного повествования. В известном смысле это, очевидно, так и есть. Но здесь преодолено одно принципиальное качество классической иллюстрации - её дополнительность, вторичность по отношению к литературному тексту. Рисунки у Кабакова, как и всё графическое оформление и сама композиция его альбомов, определённо есть необходимые, органические элементы самого текста. Однако нельзя свести построение альбомов и к принципу комикса, где повествование идёт как раз по рисункам, а слово лишь дополняет их. В системе Кабакова (а вслед за ним и у других московских концептуалистов)