Система воеводского управления в освещении историков-сибиреведов

Информация - История

Другие материалы по предмету История

Скачать Бесплатно!
Для того чтобы скачать эту работу.
1. Пожалуйста введите слова с картинки:

2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



е исследователи сибирского воеводского аппарата, в частности, о праве дворян подавать челобитные с просьбой об отправке на воеводство (об этом сообщает и Ланцев), наследовании воеводской должности, об обусловленности права на участие в управлении генеалогическими связями с четвертчиками сер. XVI в. (то есть бывшими кормленщиками), о соотношении воеводской должности с военно-служилым чином.

Ланцев пишет также о сохранении в системе сибирской администрации феодальной классовой дифференциации, поскольку традиционно государству было удобнее давать представителям различных сословий разный объем полномочий. Переходный характер системы заключался в том, что ее структура не была неподвижной, но здесь следует учесть вывод отечественных сибиреведов о том, что случаи назначения детей боярских на полный воеводский срок были весьма редкими.

По мнению Ланцева, сибирская административная система имела ярко выраженный военизированный характер, но главной функцией управленческого аппарата при этом было удовлетворение интересов фиска. Свои размышления историк завершает не вполне ясным утверждением, что могущественная сибирская служилая аристократия (под ней понимаются воеводы и их подручные) была готова вернуться к политическому феодализму, чему Сибирский приказ энергично и эффективно противодействовал[24]. С последней частью утверждения трудно не согласиться, так как количество ограничителей воеводской власти было велико (сам Ланцев называет в этом ряду и правительственный надзор, и соответствующее законодательство, и частые смены воевод, и принцип взаимоконтроля во властных органах, и контроль со стороны мирских органов самоуправления). Вероятно, под готовностью к политическому феодализму историк подразумевал неизбежность конфликта между государством, двигавшимся по пути формирования абсолютистской монархии, и столь специфичным и противоречивым элементом государственной системы, каким являлось воеводское управление.

Акишин справедливо полагает, что чрезвычайно большая по закону власть воеводы над уездными людьми превращала его „в далекой государевой отчине“ почти в полного хозяина. Акишин приводит следующее признание нерчинского воеводы И. Николаева, зафиксированное в источниках начала XVIII в.: Хто де мне укажет? Я де сам царь тако же, как на Москве царь Петр Алексеевич: что де хочю, то делаю. Никто мне не укажет. Не токмо де в Нерчинску, я бы и на Москве был царь[25]. В действительности, конечно, воевода признавал над собой верховную власть, но современникам были хорошо известны подобные настроения сибирских властителей. Не случайно несколько позднее возникла легенда о стремлении сибирского губернатора М. П. Гагарина (в свое время нерчинского воеводы, представителя клана воевод Гагариных, в руках которых к концу XVII в. оказалась почти вся Восточная Сибирь) превратить Сибирь в самостоятельное государство. Хотя в материалах следствия по делу Гагарина никаких подтверждений этому нет, возможно, как пишет Акишин, эта легенда отражает отголоски разговоров, которые вели князь М. П. Гагарин и верхи сибирской администрации[26]. Следует заметить, что и до учреждения губерний центральный орган сибирской администрации, Сибирский приказ, был достаточно влиятелен и самостоятелен, чтобы не только осуществлять контроль за деятельностью воевод, но и, в случае необходимости, исподволь противодействовать политике верховной власти.

Собственно, в монографии Ланцева, содержащей подробный разбор структуры сибирской администрации, описание ее многообразной деятельности (в том числе отношений с коренными народностями, с крестьянским и посадским миром, казачеством и церковью), ничего не говорится о каком-либо политическом противостоянии центральных и местных сибирских властей. В более поздних исследованиях Ланцев вообще пришел к мысли о ведущей роли правительства в ходе колонизации Сибири и даже о выработке еще правительством Бориса Годунова последовательного плана русского освоения восточной окраины. Другой ученик Кернера, Р. Фишер, опровергал вывод Голдера о том, что произвол сибирских чиновников был вызван отсутствием у правительства четкого плана управления новой колонией. Политику правительства Фишер называет вполне определенной и последовательной, но считает необходимым отличать ее от действий местных властей, конкретных служилых людей и промышленников. Государство неизменно строго регламентировало ясачные сборы, ограничивало участие купцов и промышленников в пушной торговле, пресекало чиновничий и казачий произвол в отношении местного (коренного и пришлого) населения, исходя при этом из требований здравого смысла и представлений о собственной выгоде. По оценке Фишера, такая политика была замечательной для государства, эксплуатировавшего более слабые и отсталые народы, но он же отмечает, что слабая забота о собственных служащих привела к тому, что на местах все законы, так или иначе, нарушались[27].

Выводы историков Калифорнийской школы в довольно искаженном виде были усвоены последующей историографией и даже объединены с концепцией Голдера, в результате чего возникло достаточно распространенное в западной литературе представление о противоречивости царской политики в Сибири, о борьбе центральных и местных властей, ограничивавшей степень реального влияния правительства на ход колонизации. Оставляя в стороне теоретические дискуссии о типах общественно-политического устройства, об эволюции государственн

s