Символ и миф: к проблеме генезиса

Информация - Литература

Другие материалы по предмету Литература

Скачать Бесплатно!
Для того чтобы скачать эту работу.
1. Пожалуйста введите слова с картинки:

2. И нажмите на эту кнопку.
закрыть



ероятно, все лечатся от чего-нибудь…"

Такова Россия Чехова, а вот Россия Вяч. Иванова:

"Страна покроется орхестрами и фимелами для народных сборищ, где будет петь хоровод,- где в действии трагедии или комедии, дифирамба или мистерии воскреснет свободное мифотворчество…"

"Сделал открытие,- пишет Чехов,- которое меня поразило и которое в дождь и сырость не имеет себе цены: на почтовых станциях в сенях имеются отхожие места…"

Кому же верить: Чехову или Вяч. Иванову? Чего желать России: фимел, орхестр… или отхожих мест?" [5]

Сарказм, подчёркнутый рифмой, не оставляет сомнений в оценках автора. И это тот же Мережковский, который в те же годы с горечью писал: "величайшее из произведений Льва Толстого развенчивает то последнее воплощение героического духа в истории, в котором недаром находили неотразимое обаяние все, кто в демократии XIX века сохранил искру Прометеева огня… Наполеон превращается в "Войне и мире"… в маленького пошлого проходимца, мещански самодовольного и прозаического, надушенного одеколоном, с жирными ляжками, обтянутыми лосиною, с мелкою и грубою душой французского лавочника… Вот когда достигнута последняя ступень в бездну, вот когда некуда дальше идти, ибо здесь дух черни, дух торжествующей пошлости кощунствует над Духом Божиим, над благодатным и страшным явлением героя". [6]

Это тот же Мережковский, который в открытом письме Н. А. Бердяеву писал: "Там, где я карабкался по дикой круче, блуждая, срываясь и падая, Вы намечаете план светлой и широкой лестницы, по ступеням которой могут идти все - как бы Пропилеи человеческой мудрости, философии - во храм Премудрости Божией, Св. Софии. Этот план должны исполнить будущие поколения работников". [7] (Казалось бы, чем фимелы и орхестры хуже Пропилей?)

Чем сильнее жажда идеала и выражающего идеал мифа, тем труднее удовлетвориться тем, что предлагают современники. Новый миф должен был возникнуть, как Афродита из морской пены - сразу во всей красоте,- как Афина из Зевесовой головы - сразу в полном вооружении. Предлагался же беспомощный и по видимости уродливый младенец. Штыковая атака иронии была нацелена как раз на то, что могло бы состояться только при самом истовом к себе отношении!

Лучше уж отхожие места по Чехову, чем орхестры по Иванову! И, нимало не смущаясь почти плагиаторским воспроизведением саркастической реплики Владимира Соловьёва [8], он пеняет коллегам по новой литературе на процветание в них "духа Хлестакова": "…Дух его сказывается и в нашей современной декадентской резвости, в нашей ницшеанской дерзости, за которые здравый смысл, как старый барин, если бы узнал, в чём дело, не посмотрел бы на то, что ты декадент или ницшеанец, а "поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня бы четыре ты почёсывался". "Я им всем поправлял стихи, - мог бы сказать Хлестаков и о новейших поэтах, - моих много есть сочинений…" [9]

3. Символисты и миф. Итак, если согласиться с В. И. Ивановым, для воссоздания общенационального мифа была теоретическая возможность - практически же не было ни времени, ни условий (с оговорками, которые мы обсудим в следующем пункте). Иных мифов, которые символизм новой поэзии так или иначе создавал, теоретически не ждали, а практически не оценили. А ведь создано было не так мало…

Носитель и воплощение "солнечного мифа" Константин Бальмонт, вливший, между прочим, горячую лирическую кровь и во многие традиционные мифы, славянские и не только…

Александр Блок, фактически давший жизнь как Вечной Женственности - мифу, идущему от Владимира Соловьёва - так и её тёмной сестре, Снежной Маске. А были ещё и Ночная Фиалка, и "пузыри земли", были Андрей Белый и московские Аргонавты…

"Мелкие бесы", новая демонология Фёдора Сологуба, и его же "миры мечты" с таинственными названиями Маир, Ойле, Лигой…

Никак не спишешь со счётов и уже упомянутых Мережковского с "Христом и Антихристом" и Грядущим Хамом, как и Вячеслава Великолепного со всеми, кто восходил в его Башню…

Нельзя не сказать и об одном, казалось бы, явном исключении. Художественные достоинства поэзии Иннокентия Анненского ныне общепризнанны; его принадлежность к символизму, как и почётное место в поэтическом пантеоне в целом, несомненны. Но трудно представить что-либо более чуждое мифологизму, отношению к "высшей реальности" как к объективному бытию, чем его художественная парадигма. Всё его творчество проникнуто предельным субъективизмом; предметное начало передаётся с полной достоверностью, все нюансы человеческой психологии прослеживаются с величайшей чуткостью и тщательностью - что и послужило залогом его непреходящего значения. По этим же причинам Вячеслав Иванов признаёт символизм Анненского небезоговорочно: "И. Ф. Анненский - лирик - является в большей части своих оригинальных и трогательных, часто "пронзительно-унылых" и всегда душевно-глубоких созданий символистом того направления, которое можно было бы назвать символизмом ассоциативным." [10] Не называя имени, в своих филиппиках против идеалистического символизма он приводит множество доводов contra, словно бы прямо адресованных поэзии Анненского.

Как же разрешить этот парадокс? Это тем более любопытно, что поэты следующего поколения: собственно акмеисты и их круг - оказались под сильным влиянием не старательно пестовавшего их Вяч. Ив. Иванова, а уже умершего Анненского.

Именно у этого поколения начинает формироваться персональный миф об Анненском к

s