Антроподицея и теодицея К.Н. Леонтьева ...как основополагающие категории его философии истории

Консульская служба, болезнь, повлекшая за собой религиозное обращение, выступили своего рода катализатором того духовного процесса, который привёл, в конце концов

Антроподицея и теодицея К.Н. Леонтьева ...как основополагающие категории его философии истории

Информация

Философия

Другие материалы по предмету

Философия

Сдать работу со 100% гаранией

Антроподицея и теодицея К.Н. Леонтьева ...как основополагающие категории его философии истории

Роман Гоголев, Нижний Новгород

В литературе, посвященной анализу творчества К.Н.Леонтьева, принято указывать на глубокую взаимосвязь обстоятельств жизненного пути мыслителя и особенностей его историософского дискурса [i]. Более того, существует точка зрения, что “творчество Леонтьева его широко и страстно написанная автобиография” [244; 2], что подчеркивает диалектическую связь его философии с образом жизни. Созерцание истории собственной жизни рождает творчество, которое, будучи обогащено жизненным опытом, претворяется в философию, на которую возлагается общественной жизни, что воспроизводит классическую схему античности μονη προοδος επιστροφή. Так автобиография становится началом историографии. Униформизм в развитии как отдельного человека, так и целой культуры придает этому положению дополнительные теоретические основания. Поскольку каждый человек есть микрокосм, отражающий в самом себе мир, “то история человеческой души должна соответствовать история мир. Так мистика, давшая начало автобиографии, понимаемой как история собственной души, вместе с тем породила и философию истории” [75; 147].

Примечательно, что подтверждение этому можно найти и в литературной деятельности К.Н.Леонтьева. С одной стороны Леонтьев работает над публицистикой, с другой, пишет блестящие романы и повести из жизни христиан в Турции; с одной стороны “Византизм и славянство”, с другой “Одиссей Полихрониадес”. После обращения Леонтьев хотел написать роман “в строго православном духе”, в котором главный герой будет той личностью, которая в самой жизни является “носителем идеала”, примером воплощения тайных чаяний его статей. “Радостно мечтал я о том, как могут повториться у других людей те самые глубочайшие чувства, которые волновали меня, и какая будет от этого им польза и духовная, и национальная, и эстетическая. Всё это думал я в течение 18 лет; думал часто; думал страстно даже иногда; думал, не сделал” [19; 12]. Ко времени написания этих строк, Леонтьев почти отказался от мысли написать роман и работал над мемуарными очерками, на которые возлагались те же надежды. В них должна была быть выявлена та “нить, за которую Господь выводит из лабиринта страстей и умственных блужданий” [ii]. Характерно, что данная проблематика восходит к классическим образцам жанра исповедь (Аврелий Августин, П.Абеляр, Ж.-Ж.Руссо).

Основания, на которых покоится историософский дискурс К.Н.Леонтьева, будут рассмотрены в настоящей главе.

II.1. Религиозная и эстетическая константы философского дискурса К.Н.Леонтьева

Раскрытие действенного соотношения религиозной и эстетической констант, безусловно, может быть отнесено к отправным положениям в исследовании, как философии истории, так и всего творчества К.Н.Леонтьева в целом. При попытке уточнить и раскрыть это сочетание исследователь неизменно сталкивается с очевидным парадоксом, ибо два этих начала обнаруживаются неразрывно связанными. “Я эстетик, говорил Леонтьев Закржевскому, потому что эстетика религиозна и религиозен потому, что религия эстетична” [112; 13-14]. Посему во избежание разрыва смысловой и семантической ткани материала, на первоначальном этапе, приходится прибегать к синхронно-сравнительному анализу, когда обе составляющие рассматриваются параллельно друг другу. Основанием для подобного подхода служат в первую очередь автобиографические материалы, мемуары Леонтьева "как форма авторской саморефлексии" [iii]. На самом деле, при попытке выявить генезис религиозного чувства, исследователь неизбежно сталкивается с органичной, неразрывной переплетённостью его с эстетическими переживаниями детства писателя. “Не знаю, как бывает это у других, но у меня те чувства мои, которые соединились с какою-нибудь картиной, лучше сохранились в памяти, вспоминает Леонтьев. Помню картину, помню чувство. Помню кабинет матери, полосатый, трёхцветный диван, на котором я, проснувшись, ленился. Зимнее утро, из окон виден сад наш в снегу. Помню, сестра, оборотившись к углу, читает по книжке псалом <…> . Эти слова я с того времени запомнил, и они мне очень нравились. Почему-то особенно трогали сердце. <…> И когда уже мне было 40 лет, когда матери не было уже на свете, когда после целого ряда сильнейших душевных бурь я захотел сызнова учиться верить и поехал на Афон к русским монахам, то от этих утренних молитв в красивом кабинете матери с видом на засыпанный снегом сад и от этих слов псалма мне всё светился какой-то и дальний, и коротко знакомый, любимый и тёплый свет. Поэзия религиозных впечатлений способствует сохранению в сердце любви к религии. А любовь может снова возжечь в сердце угасшую веру. Любя веру и её поэзию, захочется опять верить. А кто крепко захочет, тот уверует” [19; 24-25] [iv] <курсив мой Р.Г.>. В этом признании Леонтьев приподнимает покров над тайной своего последующего возвращения к вере. Впоследствии, как признаётся он сам, “юношей в 50-х годах и я заплатил дань европейскому либерализму” [33; 44].

Годы учёбы в университете, знакомство с И.С.Тургеневым, театр военных действий в Крыму открывают для Леонтьева жизнь над собой не рефлектирующую, лишённую условностей, на которые обречены мирные времена, избавленную от мнимых гармоний и фальши. Сама природа вносила разнообразие во впечатления и наблюдения, которые по широте своего спектра, яркости колорита и накалу страстей, были далеки от мира либералов из дурно меблированных комнат. К этому времени относится знакомство Леонтьева с И.Н.Шатиловым выдающимся русским учёным орнитологом, в имении которого молодой писатель знакомится с трудами Кювье, Гумбольдта, мечтает “внести в искусство какие-то новые формы, на основании естественных наук”. Спустя годы, Леонтьев с разочарованием отмечает: “Наука отвлекая художника в настоящем, портит его приёмы и в будущем, и надо быть почти гением, чтобы стиснуть, задавить в себе этот тяжёлый груз научных фактов и воспоминаний, чтобы не потеряться в мелочах, чтобы вырваться из этих тисков мелкого, хотя бы красивого реализма в высь и на простор широких линий...” [20; 151-152].

Как справедливо замечает Бердяев, “у К.Н.Леонтьева формируется миросозерцание, во многом предвосхищающее Ницше” [69; 49]. Впервые оно выражено в романе “В своём краю” (1864 г.) устами главного героя Милькеева. “Необходимы страдания и широкое поле борьбы! <…> Я сам готов страдать, и страдал, и буду страдать… И не обязан жалеть других рассудком!.. <…> Идеал всемирного равенства, труда и покоя?.. Избави Боже! <…> Нам есть указание в природе, которая обожает разнообразие, пышность форм; наша жизнь по её примеру должна быть сложна, богата. Главный элемент разнообразия есть личность, она выше своих произведений. Многосторонняя сила личности или односторонняя доблесть её вот более других ясная цель истории; будут истинные люди, будут и произведения! <…> Прекрасное вот цель жизни, и добрая нравственность, и самоотвержение ценны только как одно из проявлений прекрасного, как свободное творчество добра. Чем больше развивается человек, тем больше он верит в прекрасное, тем меньше верит в полезное” [5; 413-414] <Курсив мой Р.Г.>.

Тезис Леонтьева о личности, как главном элементе разнообразия, станет сквозным для всего творчества мыслителя. Сильная, яркая личность как условие полноты исторического процесса со временем будет переосмыслена в христианском ключе: яркая, самобытная личность является необходимым условием удержания прихода антихриста, наступления последних времен. И наоборот, опрóщение личности ведет к истаиванию разнообразия и свидетельствует о старении дряхлении мiра.

Действительно, литературное творчество тех лет предстаёт как апофеоз языческой эстетики Леонтьева. Тема Возрождения появляется здесь отнюдь не случайно. Явно и отчетливо обнаруживается определённое родство между леонтьевским героем и титанами Возрождения. “Средние века оставили античность незахороненной, ― писал об эпохе Возрождения А.Ф.Лосев, ― время от времени гальванизируя и заклинаниями возвращая к жизни её труп. Ренессанс стоял в слезах на её могиле и пытался воскресить её душу. В один фатально благоприятный момент это удалось. <…> Воскрешенные души неосязаемы, но имеют преимущество бессмертия и всеприсутствия” [149; 41-42]. Если следовать метафоре Лосева, то в Милькееве Леонтьев, можно сказать, воскрешает одну из таких душ.

Разрыв Леонтьева с духом времени и прогрессивными современниками становится предрешён, и не заставляет себя долго ждать. Замечательное повествование об этом периоде жизни Леонтьева содержится в воспоминаниях его ученика А.А.Александрова. Разрывая отношения с либеральным деятелем, олицетворявшем самую идею либерализма, Леонтьев образно подмечает:

"Вот вам живая иллюстрация. Подворье во вкусе византийском это церковь, религия; дом Белосельских в роде какого-то "рококо" это знать, аристократия; жёлтые садики и красные рубашки это живописность простонародного быта. Как это всё прекрасно и осмысленно! И всё это надо уничтожить и сравнять для того, чтобы везде были всё маленькие, одинаковые домики, или вот такие многоэтажные буржуазные казармы, которых так много на Невском!

Как вы любите картины! воскликнул Пиотровский.

Картины в жизни, возразил я, не просто картины для удовольствия зрителя; они суть выражение какого-то внутреннего высокого закона жизни, такого же нерушимого, как и все другие законы природы…” [57; 267-268].

Леонтьев осознаёт, что “прекрасное на стороне церкви, монархии, войска, дворянства, неравенства и т.д., а не на стороне современного равенства средней буржуазности” [69; 47], которая словно не хочет замечать этого симптома конца катастрофического сокращения эстетики жизни. Впоследствии мыслитель вспоминает: “Эстетика спасла во мне гражданственность <…> я понял, что для боготворимой тогда мною поэзии жиз

Похожие работы

1 2 >