Последние книги "Тихого дона" и "Поднятой целины" в единстве исканий М. А. Шолохова

В признаниях писателя об одновременной работе над заключительными главами эпопеи и второй частью «Поднятой целины» содержится немало косвенных свидетельств, склоняющих

Последние книги "Тихого дона" и "Поднятой целины" в единстве исканий М. А. Шолохова

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
стью, подвижничеством, героизмом, трудовой доблестью - с теми добродетелями рода человеческого, какие несут на себе оттенок религиозного служения идеалу и нашему сокровенному надличному. И именно названные добродетели определяли качество новой, высшей человечности реальной жизни и русской литературы второй пол. 30-х годов. Наряду с созиданием «мирового величия Отечества» шло великое строительство бесценной - по исторической беспримерности - народной души. И весьма непросто ответить на вопрос: почему в эпохе правления Сталина, якобы подавляющего всякую оригинальность, выходящую за ранжир некоего серого однообразия и собственного ничтожества, мы находим широкий круг выдающихся людей во всех областях человеческой и государственной жизнедеятельности, не говоря уже о поприще рутинного каждодневного труда, и ничего подобного не встречаем на пути, вдвое превышающем сталинский период своею временной протяженностью, кроме выдающихся производителей слов в эфире и на бумаге? А если и встречаем, то заметных, сколь ни странно, опять же благодаря Сталину, вернее, «титанической» борьбе с ним.

Вероятно, Платонов выбрал более верную дорогу, когда искал объяснение феномена исторической эпохи 30-х годов, соотношения государства и «личности» в «Медном всаднике» Пушкина, «в существе его поэзии, объединившей <...> обе ветви, оба главных направления для великой исторической работы, обе нужды человеческой души. Разъедините их: получатся одни “конфликты”, получится, что Евгений - либо убожество, либо “демократия”, противостоящая самодержавию, а Петр - либо гений чудотворный, либо истукан. Но ведь в поэме написано все иначе» [25]. Не потому ли Платонов оправдал эту эпоху и, выпутываясь из неразрешимых конфликтов и противоречий, из кошмарного беспросвета «Впрок» и «Котлована», в конечном итоге принял сторону новой человечности «...Я видел, - писал художник в рассказе «В прекрасном и яростном мире», - что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают избранных, возвышенных людей. Я решил не сдаваться, потому что чувствовал в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних силах природы и в нашей судьбе, - я чувствовал свою особенность человека. И я пришел в ожесточение...» [26].

Кого же Платонов подразумевал под «избранными, возвышенными людьми», сокрушаемыми «гибельными силами»? А все того же «маленького» человека из массы: «Паровозные машинисты-кривоносовцы в начале своей работы следовали своему артистическому чувству машины, вовсе не заботясь о наградах или повышенной зарплате. Наоборот, и Стаханов, и Кривонос, и их последователи могли подвергнуться репрессиям, и некоторые стахановцы подвергались им, потому что враг сознательный и бессознательный, темный и ясный, был вблизи стахановцев, и посейчас еще есть» [27]. Этот элементарный комментарий легко истолковать в духе очередной акции Сталина по выявлению врагов и развязыванию нового витка классовой борьбы, если бы он не подтверждался действительностью и не обладал исторической проницательностью: нынешний либерал из любви к «маленькому» человеку готов заключить всех этих Стахановых и Кривоносов в золотую клетку и развозить их по всему белому свету в качестве экспонатов эпохи культа личности... и в видах прибыльного бизнеса.

Автор двух незавершенных романов, стяжавших ему всемирную известность и беспрецедентную славу, Шолохов жил и работал в атмосфере исключительно повышенного к себе интереса и внимания, среди самых разных легенд и нелепых слухов вокруг собственного имени, под постоянным гнетом вездесущего обывательского любопытства. Будучи человеком проникновенного и глубоко жизненного ума, он прекрасно сознавал жуткую изнанку и страшную цену своей знаменитости - на него возлагались большие надежды, с ним связывались великие ожидания, равные по своему значению реальному разрешению всех «проклятых вопросов» в драматической действительности 30-х годов. Это были тяжелые и тесные вериги, таскать которые не под силу даже из религиозно-фанатической и сектантски-самоистязающей преданности литературе. Качеством литературного фанатизма, до самозабвения и утраты чувства реальности, Шолохов не обладал, хотя вериги ощущал до кровавых потертостей, но носил их, во всяком случае на миру, с редким достоинством.

И все же... В воссоздании реальной истории работы писателя над последними книгами двух романов мы должны, повторимся, дабы не попасть в неловкое положение, по-разному оценивать публичные заявления Шолохова, равно как и обещания, обнародованные от его имени, а также слухи о нем, неясные и мутные в их источнике, с одной стороны, и его частные письма к близким людям и воспоминания последних, с другой. Различать эти свидетельства необходимо не потому, что такое различение соответствует пресловутому соображению о якобы двойной и лицемерной морали советского человека, а из элементарной житейской традиции, присущей всякому здоровому социально-экономическому укладу: то, что прилично меж близкими людьми, не всегда уместно выносить на обозрение и обсуждение публики.

К огорчению, в нашей журналистике последних лет все более утверждаются в правах жанры коммерческих детективно-исторических версий и анекдотов о Шолохове. Удивляться такому обороту дела, конечно, не приходится: всяк по-своему «шукает» легкой жизни и известности - больших и глубоких идей, как и великих людей, - очень мало, а их истолкователей, забалтывателей и мародеров - тьма, и чтобы как-то отметиться в этом мире, требуется фантастическая изощренность и изворотливость. Беда в другом: «методология» коммерческих сенсаций просачивается и в серьезное литературоведение, считающееся наукой. Не свободен от нее в обобщениях и один из самых фундаментальных по охвату фактического материала трудов в истории шолоховедения - книга Г. С. Ермолаева «Михаил Шолохов и его творчество» (СПб., 2000).

Опираясь на заявление писателя в 1936 году (в изложении И. Экслера) о том, что четвертая книга «Тихого Дона» закончена (Известия, 20 окт.), а также на статью названного журналиста в 1937 (Известия, 31 дек.), Ермолаев приходит к выводу: если не в 1936-м, то к исходу 1937 года, «вне всякого сомнения, “Тихий Дон” был завершен»; далее в подтверждение следует цитата из Экслера: «После двенадцатилетнего труда закончен “Тихий Дон”. <...> последние страницы четвертой книги романа - лежат на круглом столе в маленькой комнатке шолоховского дома» [28].

Утвердясь в мысли об окончании Шолоховым «Тихого Дона» в 1937 году, Ермолаев рассматривает последующие сочинения Экслера - в частности написанные журналистом на основе газетных статей 1936 и 1937 годов воспоминания о писателе (в 1940 и 1966 годах, где конкретно указанные сроки окончания романа были заменены на неопределенные) - как сфальсифицированные. «Вероятнее всего, - пишет исследователь, - цензоры хотели скрыть роль Сталина в задержке публикации 4-й книги “Тихого Дона”» [29] на целых два года. Оказывается, «зимой 1938 года, по прочтении рукописи 4-й книги, Сталин вызвал Шолохова в Москву и сказал ему: «Измените конец романа и покажите, кто такой Григорий - красный казак или белогвардейская сволочь» [30]. В этом месте книги ее автор ссылается на свой, еще довоенный, разговор с преподавательницей Ростовского университета М. А. Полторацкой, которой, в свою очередь, о вызове Шолохова Сталиным в Москву некогда рассказал П. И. Еремеев, сотрудник отдела агитации и пропаганды Ростовского обкома партии. Откуда последний получил столь серьезную информацию, ставящую крест на Шолохове, неизвестно - ни один из обкомовских товарищей не входил во второй половине 30-х годов в ближайшее окружение писателя, не пользовались ростовчане особенным доверием и у Сталина.

Если принять версию Ермолаева, то как тогда быть, скажем, с письмами писателя 30-х годов Левицкой? Можно, конечно, допустить, что Шолохов не посвящал ее в свой разговор со Сталиным, но зачем он в таком случае ее обманывал на протяжении долгих двух лет (1938-39), сообщая ей всякий раз о своей мучительной работе над последней частью «Тихого Дона»? Причем обманывал не только Левицкую, но и других, и самого Сталина, который, по Ермолаеву, зимой 1938 г. уже прочитал заключительные главы романа и даже высказал свое категорическое суждение о них и зимою же, 16 февраля 1938 г., получил от Шолохова неожиданную «новость»: «За пять лет (1933-37. - В. В.) я с трудом написал полкниги (то есть примерно предпоследнюю, 7-ю часть «Тихого Дона». - В. В.). В такой обстановке, какая была в Вешенской, не только невозможно было продуктивно работать, но и жить было безмерно тяжело. Туговато живется и сейчас. Вокруг меня все еще плетут черную паутину враги» [31]. 29 янв. 1940 г.: «Привез конец «Тихого Дона» и очень хотел бы поговорить с Вами о книге» [32]. Заметим: Сталин весьма тщательно взвешивал свои суждения и решения («Измените конец романа») и если их высказывал, то в последующем не менял, о чем хорошо знал и Шолохов.

Понятно стремление Ермолаева доказать, что Шолохов в 30-е годы писал с такой же «скоростью», с какою он создавал первую и вторую книги «Тихого Дона». В отличие от А. Солженицына, Р. Медведева и других, мы, однако, не склонны связывать творческий гений с количеством опубликованных им книг и измерять его духовный рост в печатных листах в месяц. Хотя в одном Ермолаев безусловно прав. Шолохов 30-х годов, вопреки страшным обстоятельствам жизни, действительно много работал: кроме «Тихого Дона» и «Поднятой целины», писал пьесу о новом крестьянстве - оставил на половине; цикл созданных «охотничьих» рассказов передумал отдавать в печать - не к месту и врем

Похожие работы

<< < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>