«Оптика физическая» и «оптика интеллектуальная»: С.И.Вавилов и Эмиль Жебар

Книгой "Об Италии. Опыты критические и исторические" (1876) Жебар открыл новую тему своего творчества, посвященную религиозной жизни и культуре средних

«Оптика физическая» и «оптика интеллектуальная»: С.И.Вавилов и Эмиль Жебар

Статья

Культура и искусство

Другие статьи по предмету

Культура и искусство

Сдать работу со 100% гаранией

«Оптика физическая» и «оптика интеллектуальная»: С.И.Вавилов и Эмиль Жебар

Гаврюшин Н. К.

Что общего у Афин и Иерусалима? Что общего у французского медиевиста и русского физика?..

В 1947 г. президент Академии наук СССР Сергей Иванович Вавилов (1891-1951) поставил на полку своей библиотеки очередное приобретение книгу французского академика Эмиля Жебара (1839-1908) "Монахи и папы"1.

Спустя без малого полвека, 18 июля 1994 года, в букинистическом магазине на ул. Качалова (Малой Никитской) ее случилось приобрести одному библиофилу из Института истории естествознания и техники, с 1991 года носящего имя С.И. Вавилова.

Не будь на титульном листе выразительной надписи "С.Вавилов, Москва, 1947 г.", а на обороте обложки экслибриса, о котором речь впереди, притягательность этой книжки была бы куда скромнее... Хотя Жебар и член Института, сказать, что имя его широко известно, наверное, трудно... Как научное сочинение, "Монахи и папы" при беглом просмотре не впечатляет практически отсутствует научный аппарат, а для беллетристики оно кажется слишком специальным...

Приобретение книги, как известно, отнюдь не гарантия того, что она будет прочитана. Сколько неразрезанных томиков кочует из библиотеки в библиотеку на протяжении многих десятилетий! Только публикация "Дневников" С.И.Вавилова2 побудила нового владельца к неспешному чтению "Монахов и пап" и открыла ему подлинные достоинства этого сочинения...

Эмиль Жебар искренний, чуждый кликушества католик, с тонким чувством юмора, великолепный стилист, психолог, и большой знаток изящных искусств. В юности ему довелось близко ощутить дух Древней Греции и восточного христианства. Дело в том, что по окончании обучения в лицее родного города Нанси он поступил по французскую школу в Афинах, о времени обучения в которой позднее напишет проникновенные воспоминания3.

Первые работы Жебара посвящены исключительно классической античности. Это его диссертация "О различных образах Улисса у древних поэтов" (1860)4, "История поэтического чувства природы в греческой и римской античности" (1860)5, "Пракситель. Опыт истории искусства и греческого гения от эпохи Перикла до АлександраМакедонского" (1864), "Опыт о жанровой живописи в античности" (1869).

Книгой "Об Италии. Опыты критические и исторические" (1876) Жебар открыл новую тему своего творчества, посвященную религиозной жизни и культуре средних веков и Возрождения. Ей была посвящена целая серия работ, из которых назовем: "Истоки Ренессанса в Италии" (1879)6, "Новые исследования по истории иоахимизма" (1886), "Итальянский Ренессанс и философия истории" (1887), "Вокруг тиары" (1894), "Италия мистическая. История религиозного возрождения в средние века" (1890), "Флорентийские новеллисты в средние века" (1903) "Флоренция" (1906), "Сандро Боттичелли и его эпоха" (1907), "Микеланджело скульптор и художник" (1908).

В 1877 исследование Жебара "Рабле, Ренессанс и Реформация" было отмечено премией Французской Академии. В нем Жебар впервые попытался раскрыть мировоззрение автора "Гаргантюа и Пантагрюэля" как религиозного скептика и прямого предтечи вольнодумцев эпохи Просвещения. Эта точка зрения быстро завоевала широкое признание и стала своего рода un lieu commun... Правда, в XX веке была аргументирована и совершенно иная оценка, согласно которой Рабле духовный преемник Эразма Роттердамского, и гомерический хохот и сальные шутки его героев совсем не основание для вывода об апостасии медонского священника7.

Книга о Рабле стала и своего рода отправной точкой для экскурсов Жебара в эволюцию жанра героикомического рассказа. Они оформились в книги "От Улисса до Панурга" (1902) и "От Панурга к Санчо Панса" (1911)8.

Надо еще заметить, что Жебар порой погружался и в весьма специальные социологические экскурсы, захватывавшие и правовую, и экономическую тематику. Например, ему принадлежит исследование об усыновлении, опекунстве, легитимизации незаконных детей, коммерческом сообществе и экспроприации собственности в общественных интересах9.

Но безусловно доминируют в творчестве Жебара мотивы античности, искусства и религии Средних веков и Ренессанса, во многом между собой переплетающиеся...

Как важный штрих следует добавить, что Жебар был страстным книголюбом и охотно участвовал в организации библиофильских изданий; его тексты иллюстрировались известными художниками Альфонсом Муха10, Жаком Туше11, Адольфом Жиральдоном12, Сержем Соломко13). В частности, книга Жебара о Боттичелли была выпущена специальным тиражом в 300 нумерованных экземпляров...

Страстным библиофилом был и С.И.Вавилов. "У меня друзей кроме книг нет", записывает он 9 февраля 1913. "Если бы не было книг жить бы почти не стоило бы. Книга лучше музыки, живописи, любви и вообще жизни. Я покупаю книги без удержу, иногда даже страшно становится и грустно".14 "Книги, замечательные книги, пишет он в своем дневнике 13 мая 1945 г. Как жаль, что с ними, умирая, придется расстаться". "Охота за книжками" его нравственно поддерживает, чтением их он порой просто спасается.15 В апреле 1950-го он погружается в чтение специфически библиофильского издания Uzanne, Octave (1852-1931). Caprices dun bibliophile. Paris, 1878. 8?16.

31 декабря 1946 он ходит "по комиссионным и книжным лавкам". Возможно, как раз тогда или чуть позднее ему попались "Монахи и папы"...

Что мог знать С.И.Вавилов о Жебаре к моменту приобретения книги? Возможно, раньше он встречал русские переводы книг "Сандро Боттичелли"17 и "Мистическая Италия"18, но не менее вероятно, что его просто интересовала сама тема, без какой-либо связи с автором... Религиозные интересы были совсем не чужды президенту АН СССР. И они, как и у французского академика, находились в неразрывной связи с искусством, эстетическими переживаниями...

"Красота, старина, наука, религия общая у них тайна", записал Вавилов еще 22 октября 1916 года.

В книге Жебара "Монахи и папы", вышедшей первым изданием в 1896, четыре очерка. Первый, "Душа монаха в 1000-м году", посвящен автору хроник, "летописцу" Раулю Глаберу не особенно оригинальному, а именно типичному. У него почти на каждой странице Жебар находит "бессознательное манихейство19, параллельное действие Бога и Сатаны"20, "интеллектуальную болезнь", которая была своего рода "эпидемией"...

"Средние века, пишет Э.Жебар, опьяненные сверхъестественным, применяли к видению вещей весьма своеобразную интеллектуальную оптику (выделено мной Н.Г.). Чрезмерная озабоченность чудесным, игнорирование всякого экспериментального закона, нездоровое искание тайны, эта вера, что достижимый чувствами объект есть образ или знак, угроза или обещание, что видимое имеет смысл только соразмерно невидимому, которое оно покрывает вуалью, непроницаемой для черни, но прозрачной для очей докторов или святых, все эти эксцессы идеализма исказили тогда инструмент познания, и следствие этого извращения проявилось в злоупотреблении символом у наиболее утонченных мастеров схоластики, поэзии и искусства"21.

Образ "интеллектуальной оптики", конечно, не мог ускользнуть от внимания директора Оптического института. Он внимательно читал эти страницы, и, можно полагать, в целом разделял их пафос, который, однако, ошибочно было бы толковать как отвержение всякой мистики и всякого символизма.

И самому С.И.Вавилову отнюдь не чужды были "отголоски" средневекового умонастроения, посещающие самых трезвых верующих и даже мнящих себя вовсе безрелигиозными. В его дневниках неоднократно встречаются размышления о собственных снах, видениях наяву. Можно считать их аберрацией "интеллектуальной оптики", но невозможно игнорировать.

Так, лейтмотив дневниковой записи от 3 апреля 1940 г. "мистика чисел", "странный, эволюционировавший до Бога человек, которого можно уничтожить без следа гриппом"; 18 ноября того же года в своем отражении в стекле он узнает брата Николая "словно привидение", и это оказывается "страшно"; 29 августа 1941 "во сне видел Николая, исхудавшего, с рубцами запекшейся крови"; 7 октября 1945 ему видится во сне "живой Николай, появившийся в Академии"22; 21 ноября его занимает "странная двойная жизнь" во сне и наяву, и "две памяти"; 18 мая 1940 в поезде он "первый раз в жизни видел музыкальный сон".

По воспоминаниям жены, С.И. Вавилова, "музыкальные сны" он видел часто23. И сны эти, несомненно, носили религиозно-мистический характер.

С музыкой в его сознании связывается подлинное религиозное призвание человека, она как бы голос Самого Творца: "Первый раз за последний месяц, записывает он 30 августа 1941 г., по радио слышу: настоящая музыка Моцарта, и сразу обретается человеческое достоинство"24. О баховском концерте сказано совершенно откровенно: "Концерт органный Баха (Гедике). Словно голос Бога"25.

Вспомнинаются невольно "Дневники" В.А.Жуковского, в которых есть такие слова: "Я назвал бы каждое прекрасное чувство, каждую высокую, сердцем внушенную, мысль Богом! Не Он ли говорит в них душе человеческой: Я здесь! и как в такую минуту не отвечать ему: верую, Господи!"26.

Музыка для Вавилова иное измерение бытия. 2 февраля 1944 он слушает в Большом театре "Иоланту" и "Шопениану", и придя домой записывает: "Словно заглянул в четвертое измерение... Искреннее, совсем не фальшивое, доходящее до душевного дна только музыка". 18

Лучшие

Похожие работы

1 2 3 > >>