«Не все читали заревые знаки»: к проблеме самосознания А. Блока

Реалиорность искусства осуществляется в практике Блока в форме религиозного служения, ритуализированной и эстетизированной аскезы. Императивность аскезы декларируется Блоком, намечает ли

«Не все читали заревые знаки»: к проблеме самосознания А. Блока

Сочинение

Литература

Другие сочинения по предмету

Литература

Сдать работу со 100% гаранией
ом творчестве прямое излияние божества. Возможность пророческого служения в творчестве допускает и христианская традиция. Но непосредственным истоком соотнесения Блоком своего художественного служения с пророчеством является поэтический манифест А.Пушкина «Пророк», впервые на русской почве отчетливо зафиксировавший пророческие возможности, более того пророческое предназначение искусства. Глас Божий потребовал от поэта стать пророком: «Восстань, пророк, и виждь и внемли, / Исполнись волею моей, / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей», и на это требование откликнулись и художникисимволисты, и Блок, клянущийся «веселым именем Пушкина» в «веселых истинах» искусства.

Пророчество в русском символизме соотнеслось с понятием, введенным в сферу художественного сознания опятьтаки Пушкиным, понятием «вдохновение». Мысль Блока постоянно обращается к пушкинскому определению: «вдохновение, сказал Пушкин, есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных»; для него не существует искусства без инобытийного истока «без божества, без вдохновенья» (эту строку Пушкина Блок использует в качестве названия своей разгромной статьи о «цехе акмеистов».

Тем не менее, пророчество как одна из составляющих художнической аскезы осознается и реализуется Блоком своеобразно.

Его собственные задачи в качестве пророка осмыслены, на первый взгляд, традиционно, «по образу и подобию» задач традиционной религиозной пророческой деятельности. Во-первых, это обретение мистического опыта, принятие откровения. В терминах Блока («О назначении поэта») это «первое дело поэта», который обязан «освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают». Во-вторых фиксация откровения, по Блоку «второе дело поэта», требующее «привести эти звуки в гармонию, дать им форму». В-третьих его трансляция, призванная в итоге изменить, «обожить» мир и человека; «внести /…/ гармонию во внешний мир» («третье дело поэта»). Этот, третий элемент аскезы, в сознании художника в большей степени связан с жизнетворческими установками символизма, чем собственно с пророчеством. Его пророческий смысл восстанавливается скорее контекстуально.

Несложно заметить, что Блок уходит от традиции в назывании задач искусства даже на терминологическом уровне отражающем тенденцию к эстетизации пророчества, его «присвоении» искусством. Не в христианском, а скорее в синтетическом эллинистически-неогностицистски-неоромантическом ключе определяет Блок роль художникапророка и исток откровения. Художниксимволист, выступая в роли пророка, приобретает в интерпретации Блока черты богоборца, самовольно присвоившего пророческое звание, или одержимого отнюдь не божественным началом. Проблематично и бытийное основание пророчества. Художник-пророк, гностиксозерцатель «двух бездн», по мысли Блока, казалось бы, должен пророчествовать от лица обеих: «Открылось небо над тобою, / Ты слушал пламенный хорал, / День белый с ночью голубою / Зарею алой сочетал». Однако художник оказывается не в состоянии органично объединить пророчество Ночи и Дня, «Тезы» и «Антитезы», пророчествовать от лица амбивалентного инобытия. В ситуации, когда «ночь борется с утром», побеждает ночь. Художник, по Блоку, остается в большей степени пророком «безначальной стихии»: «Всегда одним краем уха слышу (Бездну Н.С.)». Бытийным основанием реальной пророческой практики Блока, таким образом, является Бездна.

Следовательно, не божественное откровение несет пророк-символист миру, а откровение инфернальности, демонической инобытийной изнанки мира. Его художественная вербализация у Блока внушительна: предчувствуется в ранней («Весь горизонт в огне и близко появленье, / Но страшно мне: изменишь облик Ты»); властвует в зрелой и поздней лирике, присутствует в поэмах («Возмездие», «Двенадцать»), драмах («Балаганчик», «Незнакомка»), поэтической драме «Песня Судьбы».

Содержание пророчества Блока во многом совпадает с содержанием вестничества: пророчество есть признак сверхприродного (божественного, демонического) откровения в мире; доказательство божественного / демонического достоинства художника-пророка и пророческого искусства; оно профетически предупреждает мир и человека об их эсхатологических судьбах: трагизме бытия без Бога, нашествии «лиловых миров», близящемся Апокалипсисе и Страшном Суде; грядущем прощении и спасении. Собственная жизнь Блока оказывается пророческой в свете предуказания общей, в высшем смысле типической судьбы художника в мире.

Согласно христианской традиции, самым важным признаком истинности пророчества служит его исполнение: пророк «только тогда признаваем был за пророка, которого истинно послал Господь, когда сбывалось слово того пророка» (Иер. 28: 9). Заметим, что пророчества Блока по поводу собственной трагической судьбы и трагической судьбы старого мира вполне сбылись… В пророчестве Блока присутствует еще одно предуказание, смысл которого им самим, по всей видимости, осознан не был. Этот пророческий смысл в целом осознается и формулируется вне символистской культуры. Н.Бердяев в «Смысле творчества» определяет символизм как последнюю, предельную ступень искусства, пророческий прообраз будущего теургического творчества: «Символизм в искусстве переходит за грани классического искусства и его норм, в символизме открываются последние пределы творческого акта, в нем путь к теургии»[7]. Эта мысль близка и П.Флоренскому.

С.Булгаков видит пророческий смысл символизма иначе: с одной стороны, он совпадает с Бердяевым в оценке символизма как пророчества будущего подлинного религиозного искусства, с другой видит в нем предуведомление тщетности попыток подменить религию искусством. Думается, осмысление Булгаковым двойственной пророческой роли символистского мифотворчества в предсказании общей судьбы искусства и творчества более верно.

Итак, самосознание Блока, одновременно и зависимое от эпохи, и инспирирующеее культурные импульсы, оказалось связано с актуализаций искусствоцентристских традиций платонизма, неоплатонизма, христианства, романтизма, символизма; с апелляцией к модели религиозного искусства, опирающегося на мистический опыт.

Важной характеристикой самосознания Блока стал его мифотворческий пафос. Он проявился в целенаправленном осознании и постулировании смысла искусства и роли художника; в декларации свободы искусства от чуждых законов и свободы художника в реализации своей миссии и их «связанности» религиозной задачей; в постулировании религиозной миссии и пафоса искусства, фиксации и реализации его конкретных религиозных задач и форм (реалиорность, аскетическое эстетизированное служение, важными составляющими которого являются вестничество и пророчество с перспективой теургии).

Список литературы

1. См.: Булгаков С.Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 334.

2. Блок А.А. Собрание соч.: В 6 т. Л., 1980-1983. Т.4. Л., 1982. С. 417.

3. Вестничество и пророчество как задачи художника и искусства активно эксплицировались в творчестве художников-символистов (А. Белый, К. Бальмонт, В. Брюсов, М.Врубель, Вяч. Иванов, Д. Мережковский) и были востребованным предметом рефлексий (С.Булгаков, П. Флоренский, Н. Бердяев).

4. Христианство: Энциклопедический словарь. В 3-х тт. М., 1993 1995. Т.3. С. 342-348.

5. Там же. Т. 1. С. 73.

6. Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 137.

7. Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 457.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.yspu.yar.ru

 

Похожие работы

< 1 2