«Блеск и нищета» василевсов: структура и семиотика власти в Византии

Василевс выполнял и административно-законодательные функции. Но он не только был законодателем, он сам был воплощением закона, гарантией от произвола (нарушение

«Блеск и нищета» василевсов: структура и семиотика власти в Византии

Статья

История

Другие статьи по предмету

История

Сдать работу со 100% гаранией
я него, как и для Феофилакта Симокатты, Юстин II прежде всего смиренный правитель и Эвергет благодетель. Существенна и другая решительная перемена образа власти. "Благородство происхождения" императора столь важная категория императорской идеи в ранней Византии, теперь, в VIIVIII вв., сходит на нет[10]. Итак, византийская идея власти претерпевает существенные изменения уже в первые столетия своей истории. Понятийный, категориальный континуитет императорской номенклатуры обнаруживает, при внимательном рассмотрении динамики взаимоотношений во времени элементов императорской идеи, сущностный, системный разрыв преемственности с наследием эллинистически-римской античности.

На пятый год своего правления император Юстиниан I Великий, не менее харизматический по византийским критериям, чем Константин Великий и также прославленный православной Церковью, всесильный монарх, процарствовавший впоследствии еще более тридцати лет (всего же с 527 по 565 гг.), оказался на краю пропасти, едва не потеряв власть в огне вспыхнувшего восстания "Ника". Юстиниан уже готов был, бросив столицу, спасаться на приготовленных судах бегством ради спасения жизни. Но его остановила мудрая, благодаря богатейшему жизненному опыту, царица Феодора: "При столь опасном положении должно обращать внимание на то, чтобы устроить предстоящие дела лучшим образом. По моему мнению, говорит Феодора в повествовании Прокопия Кесарийского, бегство теперь, больше, чем когда-нибудь, для нас невыгодно, хотя бы оно и вело к спасению. Тому, кто появится на свет, нельзя не умереть; но тому, кто однажды царствовал, скитаться изгнанником невыносимо! Не дай мне Бог лишиться этой багряницы и дожить до того дня, в который встречающиеся со мной не будут приветствовать меня как царицу! Итак, государь! Если хочешь спасти себя бегством, это не трудно! У нас много денег, вот море, вот - суда! Но смотри, чтоб после, когда ты будешь спасен, не пришлось тебе когда-нибудь предпочесть смерть такому спасению. Нравится мне старинное слово, что царская власть прекрасный саван"[11].

Магия власти, импозантность фигуры византийского автократора (самодерца), высоко возвышавшегося над пирамидой социальной иерархии, все это в Византии могло так легко обратиться в прах. И это осознавали, как видно, и сами носители власти. Власть являла собой знак, символ: не случайно каждый византийский император никогда не называл себя (в официальных ли хрисовулах, в частной ли переписке или даже в домашней беседе) в первом лице, о себе он всегда говорил "моя Царственность", словно "отстраняя" саму идею власти от ее носителя. Характерно, что византийская политическая литература, отнюдь не замыкаясь в рамках сервилизма, как это принято считать, внесла немалый вклад в то, что называется Kaiserkritik "критика императора" (об этом хорошо пишет F. Tinnefeld [12]). Однако критике может подвергаться конкретный император тот или иной человек, но не принцип, не идея, не символика монархической власти.

Осуществляя присущие только ему функции, византийский император символизировал саму власть, ее божественное происхождение: земной правитель был воплощением в земной жизни Высшей власти (двухместный трон, на одной из частей которого восседал василевс, а на другой лежал крест, был визуальным воплощением этой символики). Император имел эксклюзивное право, как сказали бы теперь, на определенные цвета: пурпур (цвет царской обуви, личной подписи на документах, элементов одежды), золото (блестящих доспехов, парчовых одеяний, императорской печати) и белоснежная чистота (от туники до цвета чистого лица и всего облика, излучающего свет) были идеальными цветами царской власти. Правда, такие мастера слова, как Никита Хониат или Феодор Продром, умело пользовались этой палитрой, чтобы, желая осторожно дезавуировать царственного героя, переосмыслить эти цвета, отождествляемые, когда нужно с желчью, кровью, пухом слабой голубки [13]. И все-таки чаще тот же Никита Хониат или Михаил Пселл, характеризуя отрицательных царственных персонажей, будут писать о "пестроте" их натуры или "окрасят" их в немыслимой фиолетовый или кричащий зеленый цвета [14]. Для читателя это будет знаком. Императрицы рожали в специальной палате дворца, стены которой были выложены порфиром. В соответствии с этим, дети, рожденные от царствующих династов, назывались Порфирогенитами Багрянородными, что придавало дополнительный акцент в вопросе о легитимизации власти.

Апогеем выражения царского величия был византийский императорский церемониал с глубокой проскинезой визитеров, с использованием техники (рычащие механические львы и поющие искусственные павлины, вздымающийся горе трон и т.п.: кажется, весь византийский технический гений ушел на усовершенствование этих придворных игр). Лиутпранд Кремонский прекрасно описал впечатление от царского приема в византийском дворце: "Бронзовое позолоченное дерево стояло перед троном царя, ветки дерева кишели отлитыми из бронзы и позолоченными птицами, каждая из которых пела на свой лад. Трон царя был так устроен, что мог подниматься на разные уровни. Его охраняли необычной величины львы, также позолоченные. Они били о землю хвостом, раскрывали пасть, и, двигая языком, громко ревели. И когда при моем появлении началось рыканье львов и птицы запели на ветках, я преисполнился страхом и удивлением. Приветствовав затем трехкратным преклонением царя и подняв голову, я узрел того, кто перед тем сидел на небольшом расстоянии от пола, восседавшим уже в ином одеянии под самым потолком. И как это произошло, я не мог объяснить" [15]. Допуск к императору был особой церемонией, включавшей в себя прохождение через многочисленные залы, портики, колоннады дворца, и лишь в самом конце удостаивающий посла лицезрения правителя. Всему в имперской канцелярии велись подробные записи о ходе церемоний, о суммах дарственных выплат, о ритуальных перемещениях из одной залы в другую (обобщено в трактате сер. Х в. Константина Багрянородного "О церемониях византийского двора" [16]). Составлялись и специальные тактиконы обрядники, предписывавшие, кто из придворных чинов в каком порядке должен занимать места на царских обедах или приемах [17].

Василевс выполнял и административно-законодательные функции. Но он не только был законодателем, он сам был воплощением закона, гарантией от произвола (нарушение равновесия между монархической властью и властью закона превращало царскую власть в тиранию). Поддержание законопорядка было равнозначным сохранению традиций, вот почему, даже осуществляя фактически реформы, византийские императоры не называли их так: в повествовательной части постановлений указывалось на некие древние традиции, которые почему-то были забыты, теперь-де восстанавливаются в своих правах. Государственно-юридическая идеология была ориентирована на прошлое, на традиционализм. В соответствии со своими полномочиями император осуществлял и экзекутивные функции. По его приказу творилась казнь и увечье (отсекание носа, ушей, языка, выжигание волос и бровей, усекновение конечностей в соответствии с тяжестью преступления, о чем подробно все расписано, например, в 17-м титуле "Эклоги" {18]); император смещал с должностей, отправлял в ссылку, имел, кажется, неограниченную власть над индивидуумом. Но, оглядывая целиком византийское тысячелетие, можно подумать, что и не было более беззащитной фигуры, чем византийский император. Из 107 василевсов, правивших между 395 и 1453 г., только 34 умерли естественной смертью, либо пали жертвой несчастного случая. Остальные были смещены, ослеплены, убиты, сосланы, словом, погибали насильственно. Это, кажется, вдвое больше, чем за тот же срок в Германии. Византия пережила 65 крупных дворцовых переворотов, не считая мелких мятежей и придворных интриг. Дело в том, что византийская верховная власть не была обеспечена юридически: не было ни закона о престолонаследии, ни единого принципа передачи власти. Царствующий монарх обычно при жизни объявлял наследника (наследников), делая его (их) соправителями. Старший (не всегда) или наиболее желанный становился затем, если, конечно, умудрялся выжить, будучи еще наследником, царем. Но им мог быть совсем не обязательно старший сын или брат покойного императора. Часто им становился зять, племянник, другой родственник, а то и просто "усыновленный" фаворит, не имеющий кровного родства. Узурпация власти, хоть в принципе и осуждалась, была в порядке вещей в течение всех периодов византийской истории. И византийские правители сами осознавали бренность своей власти, что не было просто клише из арсенала топики христианского смирения. Царский церемониал предусматривал и данный аспект императорской идеи.

Официальные мозаичные парадные портреты василевсов демонстрируют их в полном властном облачении, держащими державу, но в другой руке часто акакию (мешочек с прахом). Став императором, венчанный патриархом в храме св. Софии венценосец совершал ритуальный выбор мрамора для своего саркофага. Византийское военное триумфальное шествие отличалось от древнеримского: у Золотых ворот император спешивался с колесницы, на которую водружалась икона Богородицы-Одигитрии, и далее монарх верхом на коне или пешком шествовал по Месе (главной улице Константинополя) вслед за образом, демонстрируя, кто был истинным предводителем в бою. Именно таково изображения триумфа на одной из миниатюр рукописи знаменитого Мадридского списка хроники Иоанна Скилицы[19]. Император участвовал, уподобляясь Христу, и в церемонии омовения ног нищим (ныне этот ритуал совершает с подданными иерархами в Иерусалиме святоградский патриарх). Наконец, император по идее был ограничен в передвижении: он должен был находиться в столице, во дворце, символизируя неколебимость власти. Лишь отлучки в победоносные военные походы были "извинительны". Когда же на излете византийского тысячелетия Иоанн VIII Палеолог вынужден был по три года странствовать по

Похожие работы

< 1 2 3 >