Статьи по предмету литература

Статьи по предмету литература

Кобзар чи бандурист: до питання дефініції термінів

Статья пополнение в коллекции 24.04.2018

У першому виданні «Атласу музичних ин- струментів» автори дуже стисло говорять про кобзу і навіть не згадують про неї, як про інструмент, що ще побутує в народі [2, с. 41], У другому виданні статтю про кобзу значно розширено [3, с. 52 — 54], але передусім у історичній площині. Одинока згадка про реконструйовану кобзу (насправді перелицьовану домру) бачимо під фотографією оркестру народних інструментів Музично-хорового товариства України під керівництвом Я. Орлова від 1970-го року [3, с. 57], тут корпус ще досить малий і округлий. Кобзи, які згодом використовувалися в Державному оркестрі народних інструментів, були дещо більшими й овальнішими [4]. На нашу думку, ці інструменти ніяк не стосуються кобзарства.

Подробнее

Трансформація способів конструювання хронотопу в історичних повістях XXI століття

Статья пополнение в коллекции 24.04.2018

Виклад основного матеріалу. Еволюція історичної повістевої прози ХХІ ст. пов’язана з інтенсивним урізноманітненням хронотопних структур текстів, виводячи їх на новий, менш обмежений жанровими традиціями ступінь осмислення реалій минулого, через бінарні опозиції «людина-час», «людина-батьківщина» з виявами можливостей патріотичного й морального зростання особистості, рівнів життєрозуміння і життєдіяльності.

Подробнее

Місце С. Пилипенка у вітчизняному загальнокультурному просторі ХХ століття

Статья пополнение в коллекции 24.04.2018

О. Мукомела, «нинішні літературознавці та культурологи здебільшого згадують ім’я Сергія Пилипенка тільки як фундатора «Плуга» з його «масовізмом», однобоко оцінюючи значення цієї організації та її керівника без коректив на тодішні соціально-політичні і духовні реалії української громадськості» [4, с. 6]. Однією із спроб подолати усталені багаторічні стереотипи сприйняття особи С. Пилипенка в українському літе-ратурознавстві є «Шкіц до портрета Сергія Пи- липенка» Р. Мельниківа, де автор сподівається «бодай частково передати багатогранність його таланту та велич постаті» [4, с. 31].

Подробнее

Мариністичні образи в ліриці О. Олеся та європейських символістів

Статья пополнение в коллекции 24.04.2018

В статье исследуется влияние европейских символистов на формирование художественно-эстетической концепции Александра Олеся. Сосредоточено внимание на символике моря в поэтических системах украинского лирика и европейских символистов, выяснении его структурно-семантической роли в мироощущении художников.

Подробнее

Творчість Дмитра Гнатюка: сторінками особистісного

Статья пополнение в коллекции 24.04.2018

Постановка проблеми. Наукова думка сьогодення стимулює до перманентного переосмислення сталих і вже канонізованих методів та механізмів вивчення творчої біографії як явища культури, закладаючи непохитні основи для розвитку гуманітаристики у просторі новітніх осягань та дискурсів. Досліджуючи творчу біографію Д.М. Гнатюка, сучасне мистецтвознавство заповнить значні прогалини національної культурно-мистецької спадщини.

Подробнее

Драматургія Федеріко Ґарсія Лорки в українських перекладах: інтертекстуальність і католицька символіка

Статья пополнение в коллекции 22.02.2018

Питання особистої релігійності Лорки не раз хвилювало іспаномовний науковий дискурс. Але не можна розглядати це вузько, у рамках атеїзму чи нігілізму. Специфіка у тому, що проблематика драматургії цього автора часто пов’язана з народним католицизмом (про це докладніше нижче), що не дивно, враховуючи і традиції народного театру (а також «літературного» — наприклад, режисерський досвід Лорки у постановці «Життя є сон» Кальдерона), бароко, саму фольклорну стихію Андалузії, а також виховання автора в єзуїтському коледжі. Роздуми письменника — рефлексія героя ХХ ст., під час зміщення парадигм: догматизм поступився новим випробовуванням часу, як розвитку техніки, війнам (точніше, Першій Світовій війні, яка докорінно змінила систему мислення, а відтак, і втілення у мистецтві), революціям та іншим змінам. Одне з питань, яке стривожило навіть віруючу інтелігенцію: як Господь міг припустити, щоб відбулися такі трагедії. Відповідно, християнська база і клерикалізм, закладені з дитинства у Лорці та інших та сумовані досвідом численних поколінь (є підстава казати про християнські архетипи), були переосмислені.

Подробнее

Крутійський роман Алена-Рене Лесажа "Приигоди Жіля Блаза із Сантільяни" в цнотливій рецепції Григорія Сковороди

Статья пополнение в коллекции 22.02.2018

Тобто, десь у віці трохи більше ніж сорок років Григорій Савич Сковорода прочитав роман Алена-Рене Лесажа «Історія Жіль Блаза із Сан- тільяни». Перше за все філософа зацікавив зміст згаданої вже раніше стародавньої епіграми, котра була вмонтована у художню тканину тексту роману. А свідченням цього є його листи до учня.

Подробнее

Жанрово-стильові особливості поезії "Автопортрет" Юрія Тарнавського

Статья пополнение в коллекции 07.02.2018

Б. Рубчак [14] окреслює комплекс рис анти- поетичного стилю Тарнавського на матеріалі наступних збірок — «Пополудні в Покіпсі» (1960), «Ідеалізована біографія» (1964), «Спомини» (1964): заперечення канонів традиційного віршування (ритмомелодики, рими), «оголеність образу», «оскелетення мови» [14, с. 47].

Подробнее

Концептуалізація простору в художніх казках Германа Гессе

Статья пополнение в коллекции 07.02.2018

Художній простір літературного тексту завжди заповнений і предметний. Поза предметами (у широкому значенні цього слова: будь-який опис пейзажу, інтер’єру) він не існує. Предмети визначають межі простору й організовують його структурно, наділяючи певного значимістю [6, с. 234]. На такому фоні зображення порожнього простору — достатньо виразний авторський прийом.

Подробнее

Відкриття іншого: екзотичні образи в нарисовій літературі для дітей та юнацтва письменників української діаспори

Статья пополнение в коллекции 07.02.2018

Задля опису, відображення дійсності, що відкривається, нової та невідомої, віддавна мандрівники, іммігранти послуговувалися нарисом. Цей жанр є доволі популярними серед українців, які по Другій світовій війні, розпорошені світом, на всіх континентах, відкривали світ Свого та Іншого. Під нарисом українська інтелігенція в екзилі розуміла як есе, що має історичний, релігійний чи науковий аспект (В. Дідюк «Нарис історії Конгресу Українців Канади в Торонто», митрополит Иосиф Сліпий «Філософічні нариси», Д. Козій «Глибинний етос. Нариси з літератури та філософії» тощо), так і літературний жанр, у якому працювали І. Багряний, І. Боднарчук, П. Ваку- ленко, Діма (Діамара Камілевська), Ю. Лаврінен- ко, Л. Полтава, Л. Храплива-ГЦур, Д. Чуб та ін.

Подробнее

Трансформация мотива смерти в волшебной сказке в английской литературе XX–XXI в.

Статья пополнение в коллекции 06.09.2011

Общеизвестно, что волшебная сказка рождается из обряда инициации, который обычно подразумевает индивидуальное прохождение в другой мир, то есть метафорическое умирание. Мотив смерти в волшебных сказках связан с мотивом возвращения. Традиционно любая сказка (авторская и фольклорная) заканчивается возвращением героя из волшебного мира. В этом состоит его главное предназначение. Как отмечает Дж. Кемпбелл, герой сказки должен «вернуться к нам преображенным и преподать усвоенный им урок обновленной жизни» [4: 22]. Обновление героя фольклорной сказки имеет принципиальное значение, но в литературной сказке ХХ-XXI в. акцент смещается: на первый план выносится не столько обновленность героя, сколько само его возвращение (или не-возвращение). Для нас важно, что возвращение связано с «пространственным» передвижением, которым обозначается граница двух миров. Причем эти границы в фольклорной волшебной сказке менее очевидны, чем в современных сказочных произведениях. Они, как правило, лишь обозначаются определенными топографическими сигналами: река, лес и т. п. В мире литературных сказок ХХ-ХXI в. герои, разумеется, также пересекают некий барьер, разница лишь в том, что сам переход между двумя мирами специально подчеркнут в сознании героя и читателя. Почему же так важно пересечение барьера, особенно в обратном направлении, из сказочной страны? Потому что тот волшебный мир, из которого мы ждем возвращения героя, как бы весело и интересно ему там ни было, согласно категории «памяти жанра», есть ни что иное, как мир Смерти. Мир Смерти естественно включен в общую картину сказочной Вселенной (об этом см. В.Я. Пропп «Исторические корни волшебной сказки», Д. Фрезер «Золотая ветвь», О.М. Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра», «Миф и литература древности», Мелетинский Е.М. «Поэтика мифа»).

Подробнее

Религиозные построения Л.Н.Толстого в зеркале своего времени

Статья пополнение в коллекции 20.03.2011

В широкий научный оборот вводится и ранее целостно не осмыслявшийся материал, сопряженный со взаимоотношениями писателя с конкретными представителями русского духовенства, с восприятием Толстого в церковной среде. В этом ряду выделяются его резкие послания церковным пастырям в особенности «Обращение к духовенству» (1902), где в памфлетной форме высказываются обвинения по поводу насильственного распространения православного учения, не всегда безосновательные обличения в неверии, идолопоклонстве, предлагается радикальный вывод о небходимости отмежевания просвещенных людей от духовного сословия. Подробно освещаются факты встреч и переписки Толстого с прот. А.Иванцовым-Платоновым, прот. Д.Троицким, свящ. Д.Ренским, свящ. И.Соловьевым, эпизоды общения с архиепископом Парфением (Левицким). Охарактеризованы появившиеся после смерти Толстого публикации церковного писателя Е.Поселянина с попыткой его мистической апологии и дискуссионные отзывы на них со стороны архиеп. Никона (Рождественского). Свидетельствами поляризации церковно-общественной жизни рубежа столетий стали, с одной стороны, критические суждения о Толстом свт. Феофана Затворника, св. прав. Иоанна Кронштадтского, а с другой история с «отпеванием» Толстого священником Г.Калиновским 12 декабря 1912 г. в селе Иваньково Полтавской губернии; письмо клирика Витебской епархии свящ. П.Правдина в Синод с выражением несогласия с отлучением Толстого; апологетические по отношению к писателю публичные выступления свящ. Г.Петрова в 1901 г. На основе этих многоразличных фактов автор исследования приходит к следующему обобщению: «Проанализированные материалы показывают, что синодальное определение 1901 г. было не результатом сепаратной деятельности группы архиереев, оно было принято Церковью. Хотя отдельные ее члены и могли говорить о несвоевременности этого определения или критиковать те или иные его стороны, в целом Церковь приняла главную мысль документа: констатацию того факта, что всемирно известный писатель Л.Н.Толстой членом Церкви больше не является» (С.557).

Подробнее

Словарь, составленный Гоголем

Статья пополнение в коллекции 19.03.2011

Несмотря на то, что непосредственное наблюдение над живой русской речью всегда преобладало у Гоголя над изучением словарей, он всегда интересовался современными лексикографическими работами. Часто увлекавшийся планами грандиозных трудов, он мечтал создать «Объяснительный словарь великорусского языка». Об этом замысле он писал: «В продолжение многих лет занимаясь русским языком, поражаясь более и более меткостью и разумом слов его, я убеждался более и более в существенной необходимости такого объяснительного словаря, который бы выставил, так сказать, лицом русское слово, в его прямом значении, освятил бы ощутительней его достоинство, так часто незамечаемое, и обнаружил бы отчасти самое происхождение. Тем более казался мне необходимым такой словарь, что посреди чужеземной жизни нашего общества, так мало свойственной духу земли и народа, извращается прямое, истинное значенье коренных русских слов: одним приписывается другой смысл, другие позабываются вовсе…Объяснительный словарь есть дело лингвиста, который бы для этого уже родился, который бы заключил в своей природе к тому преимущественные, особенные способности, носил бы в себе самом внутреннее ухо, слышащее гармонию языка. Явленья таких лингвистов всегда и повсюду бывали редки. Ими отличались как-то преимущественно славянские земли. Словари Линде и Юнгмана останутся всегда бессмертными памятниками их необыкновенных лингвистических способностей. Они будут умножаемы, пополняемы, совершенствуемы обществами ученых издателей, но раз утвержденные меткие определения коренных слов останутся навсегда. Не потому чтобы я чувствовал в себе большие способности к языкознательному делу; не потому, чтобы надеялся на свои силы претерпеть подобное им; нет! Другая побудительная причина заставила меня заняться объяснительным словарем: ничего более, любовь, просто одна любовь к русскому слову, которая жила во мне от младенчества и заставляла меня останавливаться над внутренним её существом и выражением.» Проектированное объявление Гоголя не было напечатано: смелое предприятие Гоголя постигла та же судьба, которая выпала на долю его обширной «Истории Малороссии».

Подробнее

Из опыта комментирования «Войны и мира» Л.Н. Толстого: прототипы, реалии, обряды

Статья пополнение в коллекции 14.03.2011

Колоритный характер в «Войне и мире» Марья Дмитриевна Ахросимова. Ее исторический прототип - богатая московская барыня оригиналка Настасья (Анастасия) Дмитриевна Офросимова (урожденная Лобкова, 17511825/1826). Офросимова, как и героиня «Войны и мира», «была известная по силе языка» (Дмитриев М. Главы из воспоминаний моей жизни / Подготовка текста и комментарии К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой, Т. Ф. Нешумовой. М., 1998. С. 96), отличалась независимым и крутым нравом, резкостью в суждениях. Она «была долго в старые годы воеводою на Москве, чем-то вроде Марфы Посадницы, но без малейших оттенков республиканизма. В московском обществе имела она силу и власть. Силу захватила, власть приобрела она с помощью общего к ней уважения. Откровенность и правдивость ее налагали на многих невольное почтение, на многих страх. Она была судом, пред которым докладывались житейские дела, тяжбы, экстренные случаи. Она и решала их приговором своим. Молодые люди, молодые барышни, только что вступившие в свет, не могли избегнуть осмотра и, так сказать, контроля ее. Матери представляли ей девиц своих и просили ее, мать-игумеью, благословить их и оказывать им и впредь свое начальствующее благоволение» вспоминал в «Старой записной книжке» П. А. Вяземский (Вяземский П. А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки / Сост. Н. Г. Охотина. Вступ. ст. и примеч. А. Л. Зорина и Н. Г. Охотина. М., 1988. С. 353). По словам мемуариста Д. Н. Свербеева, «она обращалась нахально со всеми силами высшего московского и петербургского общества» (воспоминания Свербеева цит. по комментарию Б. М. Эйхенбаума в изд.: Жихарев С. П. Записки современника / Редакция, статьи комментарии Б. М. Эйхенбаума. М.; Л., 1955. С. 713714). С. П. Жихарев, дневник которого обильно использовал Толстой при работе над «Войной и миром», писал о ней так: «барыня в объяснениях своих, как известно, не очень нежная, но с толком. У ней в гвардии четыре сына, в которых она души не чает, а между тем гоголь-гоголем, разъезжает себе по знакомым да уговаривает их не дурачиться. “Ну, что вы, плаксы, разрюмились? будто уж так Бунапарт и проглотит наших целиком! Убьют, так убьют, успеете и тогда наплакаться”. Дама примечательная своим здравомыслием, откровенностью и безусловною преданностью правительству» (Там же. С. 126, запись от 25 ноября 1805 г.)

Подробнее

От Манилова до Плюшкина

Статья пополнение в коллекции 12.03.2011

Слово «червяк», но в форме «червь» встречается и в других местах поэмы Гоголя: так самоуничижительно именует себя Чичиков: «О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить: если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились <…>». В мыслях же Чичикова, не высказанных вслух, лексема «червь» обозначает крайнюю степень падения, боль унижения: «За что же другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем?». М.Я. Вайскопф помещает образ «червя, таящегося в Чичикове», в контекст религиозно-философской традиции (в частности масонской), трактуя как «аллегорию сатанинского начала» (Вайскопф М. Сюжет Гоголя. С. 527). Однако если на глубинном символическом уровне этот смысл в образе поэмы, по-видимому, присутствует, первичный смысл именования иной главный герой «Мертвых душ» демонстрирует таким образом смирение (по существу лицемерное, показное). При этом Павел Иванович ориентируется на употребление слова «червь» в Библии. Одно из ее значений в Священном Писании связано именно с сознанием собственного (и, шире, человеческого) ничтожества и с самоуничижением высказывающегося; оно может сопровождаться семантикой богооставленности и поругания от людей, чуждой этому слову в речи Чичикова: «Я же червь, а не человек, поношения у людей и презрение в народе» (Пс. 21: 7); «И как человеку быть правым пред Богом, и как быть чистым рожденному женщиною? Вот даже луна, и та несветла, и звезды нечисты пред очами Его. Тем менее человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль» (Иов 25: 4-6); «Не бойся, червь Иаков, малолюдный, говорит Господь и Искупитель твой, Святый Израилев» (Ис. 41:14). В Библии есть несколько случаев ассоциативной связи лексемы «червь» с дьявольским началом, с адом: «увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет, и будут они мерзостью для всякой плоти» (Ис. 66: 24); «геенна», «где червь их не умирает, и огонь не угасает» (Мрк. (9: 44). («Исторически образ “червя неусыпающего” объясняется из Т а л м у д а, согласно учению которого души грешников наказываются тем, что черви пожирают их мертвые тела». Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М., 1990. Т. 1 (I). С. 243.) Однако гоголевский персонаж явно учитывает не их. В авторском символическом пространстве поэмы самоименование Чичикова, как и образ люстры Плюшкина, может указывать на грядущее воскрешение главного героя.

Подробнее

Две смерти: князь Андрей и Иван Ильич

Статья пополнение в коллекции 25.02.2011

С неумолимой строгостью судии и с им же самим отвергаемым схоластическим формализмом Лев Шестов противопоставил две правды Толстого правду «всеобщего», мира сего, старого барства, усадебной поэзии и трудного семейного счастья, правду, которой он «воздвиг поистине нерукотворный памятник» в «Войне и мире» и в «Анне Карениной», и правду не от мира сего, воплощенную в «Смерти Ивана Ильича», в «Хозяине и работнике» в поздней, созданной после духовного перелома прозе. «Две правды стоят одна против другой и анафематствуют: Sic quis mundum ad Dei gloriam conditum esse negaverit, anathema sit [Если кто станет отрицать, что мир создан для славы Божией, анафема; лат.], гремит одна правда. Столь же грозно отвечает другая правда: Sic quis dixerit mundum ad Dei gloriam conditum esse, anathema sit [Если кто скажет, что мир создан для славы Божией, анафема; лат.]» (Шестов Л. На весах Иова. С. 113). Но как в «Войне и мире» и в «Анне Карениной» Толстой отдалял от себя пустоту и пошлость мира, вовсе не принимая его весь, так и в «Смерти Ивана Ильича» и в «Хозяине и работнике» он утверждает существование не в смерти, а в естественности в той простоте и естественности, которую, подобно Платону Каратаеву, несут в себе кухонный мужик Герасим, ухаживавший за умиравшим чиновником, и работник Никита. Герасима «высокомерный» взгляд экзистенциального философа попросту не заметил, а Никиту Лев Шестов поторопился причислить к бесчувственному и бесхитростному миру «большинства». Не две картины мира противостоят друг другу у Толстого; это одна картина, но подвижная, меняющаяся и увиденная под двумя разными ракурсами. И Лев Шестов сам «поправил себя» в письме дочерям 13 апреля 1921 г.: «Теперь о моей статье. Ведь это откровение смерти. Толстой прежде написал “Войну и мир”, а потом “Хозяина и работника” и “Смерть Ивана Ильича” <…> Этого забывать не нужно . Т. е. не нужно думать, что откровения только от смерти. <…> Конечно, тот, кто понял состояние Ивана Ильича, иначе о многом судит, чем другие. Но от жизни не отворачивается. Скорее научается видеть многое ценное в том, что казалось прежде безразличным. Прежде карты и комфорт казались Ивану Ильичу верхом возможных достижений, а повышение по службе и квартира, как у всех, идеалом общественного положения. Он не видел солнца и неба, он ничего не не видел в жизни хотя все и было перед глазами. <…> Стало быть, откровение смерти не есть отрицание жизни, а, наоборот, скорее утверждение только утверждение не той обычной “мышьей беготни”, на которую люди разменивают себя…» (Шестов Л. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 518-519).

Подробнее

Похвальное слово празднику Покрова Пресвятой Богородицы неизвестного древ-нерусского автора

Статья пополнение в коллекции 25.02.2011

Действительно, отмеченные выражения терминологически вполне тождественны словесным формулам, характерным для известных описаний мистического опыта «умнóй молитвы», безмолвия и духовного созерцания. Об исихии как пути к живому богообщению писали многие отцы Церкви, но именно святым Григорием Паламой этот опыт был осмыслен теоретически[xliv]. Вот, например, как он рассуждает в своём «Святогорском томосе»: «Одни посвящены в таинства собственным опытом… беспопечительно в молчании внимая себе и Богу, в чистой молитве став выше самих себя и пребывая в Боге, при помощи таинственного, превышающего ум единения с Ним, они стали причастны таинствам, которые недоступны уму»[xlv]. Подобным же образом он утверждает возможность обожения достойных и в «Триадах»: «…обрести в себе Бога, в чистоте прилепиться к Нему и слиться с Его неслияннейшим светом, насколько доступно человеческой природе, невозможно, если помимо очищения через добродетель мы не станем вовне, а вернее выше самих себя, оставив заодно с ощущением все чувственное, поднявшись над помыслами, рассуждениями и рассудочным знанием, целиком отдавшись в молитве невещественным духовным действиям [энергиям], получив незнание, которое выше знания, и наполнившись в нем пресветлым сиянием Духа, так что невидимо увидим награды вечного мира»[xlvi]. В «Триадах» также речь идёт и об умном делании: «Поскольку у только что приступивших к борению даже сосредоточенный ум постоянно скачет и им постоянно приходится снова его возвращать, но он ускользает от неопытных, которые еще не знают, что нет ничего более трудноуловимого и летучего, чем их собственный ум, то некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание, в наблюдении за ним как бы задерживая дыханием и ум, пока, достигнув с Богом высших ступеней и сделав свой ум неблуждающим и несмешанным, трезвенники не научатся строго сосредотачивать его в “единовидной свернутости”»[xlvii]. В связи с приведёнными взглядами Паламы важно отметить, что прежде всего именно они повлияли на решение Константинопольского собора 1351 г. дополнить Чин Православия пунктами, отлучающим от Церкви тех, кто не принимает учения исихастов. В частности, среди подобных пунктов находится анафематствование признающим Свет Фаворского преображения «сотворенным призраком» и не считающим его «несозданной и естественной благодатью», «озарением и энергией, всегда исходящей из самого божеского существа»[xlviii], а также, напротив, возглашение вечной памяти исповедующим, что «оный свет есть естественная слава пресущественного существа, из него исходящая, неотделимая от него и являемая по человеколюбию Божию тем, у кого очищен ум»[xlix]. Это важно постольку, поскольку дополненный таким образом Чин православия чуть ли не сразу был введён в богослужебный обиход Русской Церкви[l], так что, хотя сочинения св. Григория Паламы тогда были мало известны на Руси[li], всё же с богословием исихазма русские грамотники были хорошо знакомы и по Чину православия, и по значительному числу сочинений православных мистиков, пополнивших в XIV-XV вв. древнерусскую библиотеку на волне так называемого «второго южнославянского влияния»[lii]. А значит и автор рассматриваемой Похвалы празднику Покрова Пресвятой Богородицы должен был знать и о практике «умнóй молитвы» и о её мистико-богословском обосновании, как знали это, например, «пресловущие иконописцы Даниил и ученик его Андрей», которые, по свидетельству преподобного Иосифа Волоцкого, «толику добродетель имуще и толико потщание о постничестве и о иноческом жительстве, яко же им Божественныя благодати сподобитися и толико в Божественную любовь предуспети, яко никогда же о земных упражнятися, но всегда ум и мысль возносити к невещественному и Божественному свету»[liii].

Подробнее

Открытый финал в поэме А. Блока &quot;Двенадцать&quot;

Статья пополнение в коллекции 17.02.2011

Фигуру Христа трактовали как символ революционера, символ будущего, языческого Христа, старообрядческого «сжигающего» (имя «Исус», а не «Иисус» было именно у раскольников), как сверхчеловека, как воплощение Вечной Женственности, как Христоса-художника… И до сих пор, как и в начале века, одни желают видеть во главе не Христа, а Ленина, а чувства верующих оскорбляет явление Христа «под кровавым флагом» впереди всех тех, кто олицетворяет безбожную революцию. Поэт и сам точно не может объяснить роль Исуса: «Что Христос идет перед ними несомненно… страшно то, что опять Он с ними… а надо Другого…». Возникает ощущение, что Блок действительно вслушивался в «музыку революции», пытаясь в этом гуле услышать откровение, записать голос, а осознание смысла услышанного должно было прийти позже. В его дневниках нет записей, предваряющих создание поэмы, а есть только сделанные уже после ее написания попытки осмыслить, объяснить возникновение образа Христа.

Подробнее

Византия и «Третий Рим» в поэзии Осипа Мандельштама

Статья пополнение в коллекции 05.02.2011

Местоимение «он» исследователи истолковывали как указание на самого Мандельштама, в статье «Скрябин и христианство» (1917) написавшего о безблагодатности Рима и римской культуры; как обозначение Владимира Соловьева (к поэме которого «Три свидания» отсылают мандельштамовские три встречи). Но «он» может также относиться и к первому самозванцу, принявшему католичество и получившему престол благодаря поддержке папского Рима, но не выполнившему обязательств перед Римским первосвященником, не пытавшемуся обратить Россию в «латинскую веру». Это местоимение может также обозначать и царевича Алексея, истового приверженца допетровской старины, надеявшегося бежать от отцовского гнева под покровительство Римского престола. Для Мандельштама и убитый за мнимую или истинную приверженность католичеству Лжедимитрий I (Григорий Отрепьев), и любящий допетровскую старину царевич Алексей, и «западник» и «русский социалист» Герцен, и “западник” и Владимир Соловьев, тяготевший к католичеству, все они истинные русские, бессмысленно и несправедливо обвиненные в отступничестве. Мандельштам строит своеобразный сверхсюжет «русской гибели» с обобщённым персонажем лжеотступником, превратно заподозренном и обвиненном в измене истинной вере и Отечеству (именно такое обвинение привело к восстанию и убийству Отрепьева). Структура лирического сюжета в «На розвальнях…» такова: «свой» «своими» (русский русскими) воспринят как «чужой» и предан смерти. Варианты этого сюжета, в свёрнутом виде содержащиеся в «На розвальнях…»: гибель любовника (отсылки с двум Лжедимитриям и к третьему мужу Марины Мнишек атаману Ивану Заруцкому и автобиографический подтекст); гибель поэта (отсылка к погребению Пушкина и автобиографический план); гибель исповедника старой веры (переклички с суриковской картиной и с «Житием» Аввакума). Соотнесённость участи героя стихотворения с казнью старообрядцев поддерживается аллюзией на теорию «Третьего Рима»: исповедники старой веры разделяли Филофееву идею и ощущали реформы Никона как знаки крушения «Третьего Рима», последнего оплота благочестия.

Подробнее

От бабочки к мухе: два стихотворения Иосифа Бродского как вехи поэтической эволюции

Статья пополнение в коллекции 02.02.2011

Спустя тринадцать лет после «Бабочки», в 1985 году, ее автор вновь обратился к миру насекомых. Вместе с «Бабочкой» «Муха» образует причудливую стихотворную пару двойчатку. (Парные тексты нередки у Бродского.) Два текста как два причудливых и асимметричных крыла бархатное, узорчатое и прозрачно-бесцветное, слюдяное одного существа. Оба текста обращения к насекомым, к мертвой бабочке и к обреченной на смерть осенней мухе. Оба философические медитации на темы жизни и смерти. В «Мухе» графика тоже изобразительна: контуры составленных из строф фрагментов (названных Михаилом Лотманом «гиперстрофами»; см.: Лотман М.Ю. Гиперстрофика Бродского // Russian Literature. 1995. Vol. 37. No 2/3. Ed. by V. Polukhina) подобны очертаниям этого насекомого. (При этом строфы «Бабочки» и «гиперстрофы» «Мухи» состоят из равного числа строк двенадцати.) Изобразительными становятся и постоянные межстиховые и межстрофические переносы, несовпадения рамок строки и синтаксических границ: «Так материализуется упорство насекомого, которое (подобно преодолевающему границы строки, строфы речевому потоку) сопротивляется метафизической (смерть) границе» (Степанов А.Г. Типология фигурных стихов и поэтика Бродского. С. 261). Бабочка «мысль». Но в русской поэзии задолго до Бродского муха тоже была уподоблена мысли, причем мысли о смерти: «Мухи, как черные мысли, весь день не дают мне покою <…> Ах, кабы ночь настоящая, вечная ночь поскорее!». Это неожиданное сопоставление повторил Иннокентий Анненский в стихотворении «“Мухи, как мысли”», посвященном памяти Апухтина.

Подробнее
1 2 3 4 5 > >>